Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ) - Ришелье Марьяша - Страница 4

— Социопатия, — произнес он раздельно, — не признак серийного убийцы. Улавливаете?

Мои пальцы сжали ручку чуть крепче. Он играл со мной. Он только что использовал профессиональный термин, показывая, что он не просто «подозреваемый с лесопилки», а человек, который понимает, о чем говорит. Который, возможно, читал те же книги, что и я. Который знает, как работает диагностика. Игра на опережение. Умно. Очень умно.

Я не должна была поддаваться. Но я не могла не принять вызов.

— Социопат не равно серийный убийца, — сказала я, чеканя слова так же раздельно, как он. — Но почти каждый серийный убийца — социопат. Улавливаете?

Тишина. Звенящая, абсолютная тишина, в которой было слышно, как в гостиной Саша с энтузиазмом объясняет Воронову разницу между ТИЕ-истребителем и перехватчиком класса «Затмение». А потом Лев Полянский расхохотался.

Смех у него был неожиданный — глубокий, искренний, почти заразительный. Так смеются люди, которые редко находят повод для настоящего веселья, но уж если находят — отдаются этому полностью. Он запрокинул голову, обнажая сильную шею с кадыком, и смеялся, смеялся, а я сидела и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Не от страха. От чего-то другого. От ощущения, что я встретила достойного противника. Или от того, что он был чертовски красив в этом своем искреннем веселье, и я, профессионал, все-таки была женщиной, и мой мозг это фиксировал помимо моей воли.

— А у вас есть яйца, доктор, — сказал он, отсмеявшись, и вытер несуществующую слезу. — Честное слово, есть. Вы первая, кто не пытается меня успокоить или запугать. Вы просто говорите как есть. Это подкупает.

— Я не пытаюсь вас подкупить, — ответила я холодно, стараясь вернуть разговор в профессиональное русло. — Я пытаюсь составить картину.

— Картину? — он изогнул бровь. — Вы хотите нарисовать мой психологический портрет? Валяйте. Я открытая книга.

— Открытая книга с вырванными страницами, — парировала я.

Он снова улыбнулся, но на этот раз улыбка была другой — не веселой, а какой-то... понимающей. Будто мы с ним вдруг оказались по одну сторону баррикад. Будто мы оба знали какую-то тайну, недоступную остальным.

— Хорошо, доктор, — сказал он тихо. — Давайте по-честному. Вы задаете вопросы, я на них отвечаю. Без игр. Без «я бы на месте убийцы». Вы хотите понять, я хочу, чтобы вы поняли. Потому что, если вы не поймете, что я невиновен, меня посадят. А у меня, как вы могли заметить, жена и сын, которых я люблю больше жизни. И они без меня не выживут.

Он произнес это просто, без пафоса, без давления на жалость. Просто констатировал факт. И именно эта простота заставила меня на мгновение усомниться. Не в его виновности. А в том, что я смогу остаться объективной.

— Хорошо, — я кивнула и перевернула страницу блокнота. — Тогда начнем с начала. Где вы были в ночь с пятого на шестое ноября?

Лев взял со столешницы яблоко, подбросил его в руке и, не отрывая от меня взгляда, откусил. Хруст раздался в тишине кухни как выстрел.

— Здесь. Дома. С женой и сыном. Мы смотрели «Звездные войны». Четвертый эпизод. Саша заснул на сцене со свалкой, Тая — на битве со Звездой Смерти. Я досмотрел один. У меня есть привычка досматривать начатое до конца.

— Кто-то может это подтвердить? Кроме жены?

— Вы же знаете, что жена — не алиби. Муж и жена — одна сатана, так ведь учат в ваших полицейских академиях? — он усмехнулся. — Мои камеры наблюдения. У меня система умного дома. Все перемещения по периметру фиксируются. В ту ночь я не выходил из дома. Отчет системы могу предоставить. Хотя ваши технари уже, наверное, его скачали.

Я сделала пометку в блокноте. Проверить. Обязательно проверить. Умный дом — это и алиби, и проклятие. Если система не фиксировала выходов, это еще не значит, что их не было. Тот, кто разбирается в компьютерной безопасности, — а Лев, по словам Воронова, работал именно в этой сфере, — может подделать что угодно.

— Расскажите мне о вашей жене, — я сменила тему резко, надеясь застать его врасплох.

Но он не удивился. Он отложил яблоко и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Что именно вас интересует, доктор? Как мы познакомились? Как я ее добивался? Или вы хотите знать, не боюсь ли я, что она узнает обо мне что-то... страшное?

— А есть, что узнавать?

Он усмехнулся.

— Мы все носим маски, Татьяна. Вы носите маску холодного профессионала. Ваш коллега Воронов — маску циника. Я ношу маску наглого хама. Вопрос не в том, есть ли маска. Вопрос в том, что под ней. И Тая... — он сделал паузу, подбирая слова. — Тая — единственный человек, перед которым я не ношу масок. Вообще. Она знает меня. Настоящего. И она меня любит. А я люблю ее. Это все, что вам нужно знать о нашей семье.

— Красиво сказано, — я не удержалась от сарказма. — Прямо для ее будущей книги. Про розы, которые врут.

Он прищурился. Мой сарказм достиг цели.

— Розы в ее книге не врут, доктор. Они просто не говорят всей правды. Это разные вещи. И да, я в курсе, о чем ее книга. Я читаю все, что она пишет. Я знаю ее лучше, чем она сама.

— Это звучит как одержимость, Лев. Вы это понимаете?

— Это звучит как любовь, — отрезал он. — Но вы, психиатры, привыкли везде искать патологию. Любовь для вас — это «созависимость», «эмоциональная фиксация», «нарушение границ». Я угадал?

Он угадал. Черт бы его побрал, он угадал. Я действительно думала именно так. И он это знал. Он читал меня, как открытую книгу, пока я пыталась читать его.

— Я не ищу патологию, — сказала я, стараясь сохранить нейтральный тон. — Я ищу правду.

— Правда в том, доктор, — он подался вперед, и его лицо оказалось опасно близко, — что я не убивал этих женщин. И я не знаю, кто это сделал. Но я знаю одно: тот, кто их убил, — больной ублюдок. И он все еще на свободе. И пока вы тратите время, анализируя мое чувство юмора и мою любовь к жене, он, возможно, выбирает следующую жертву.

Я молчала. Потому что он был прав. Абсолютно, стопроцентно прав. И от этого мне хотелось его ударить. Или зааплодировать. Я еще не решила.

— На сегодня достаточно, — сказала я, захлопывая блокнот. — Мы еще встретимся.

— Не сомневаюсь, — он выпрямился и снова стал высоким, расслабленным, насмешливым. — Передайте Воронову, что Саша ждет его завтра. Они не достроили «Сокол». И еще, доктор... — он задержал мой взгляд. — Будьте осторожны. Не со мной. С тем, что в лесу. Потому что семь трупов — это не конец. Это только начало.

Я вышла из кухни с колотящимся сердцем и мыслью, которую не могла отогнать: «Он либо невиновен, либо самый опасный человек, с которым я когда-либо встречалась. И я пока не знаю, что хуже».

В гостиной Воронов сидел на ковре, скрестив ноги, и держал в руках пластмассовую фигурку Хана Соло. Саша что-то оживленно ему объяснял, тыкая пальцем в инструкцию. Увидев меня, Серёга поднял глаза, и я прочитала в них тот же вопрос, что мучил меня: «Ну что? Он псих? Убийца? Кто он?».

Я едва заметно пожала плечами.

Мы вышли из дома молча. Сели в машину. Воронов завел двигатель, и только когда дом Полянских скрылся за поворотом, он спросил:

— Ну?

— Он либо гений, либо чудовище, — сказала я, откидываясь на сиденье. — Либо и то, и другое одновременно.

— И что мы будем делать?

— Копать. Глубже. Он сказал, что система умного дома подтвердит его алиби. Проверь. Он сказал, что читает все, что пишет жена. Я хочу прочитать ее книгу. Он сказал, что семь трупов — это только начало. Я хочу знать, почему он так в этом уверен.

— Может, потому что он и есть убийца.

— Может. А может, он знает того, кто им является. И по какой-то причине покрывает его.

Воронов помолчал, а потом тихо спросил:

— Тань, а что ты думаешь о его жене? О Тае?

Я повернулась к нему. Он смотрел на дорогу, но я видела, как побелели костяшки его пальцев на руле.

— Я думаю, — сказала я медленно, — что она самое странное, что я видела в этом доме. И это при том, что там живет человек, за забором которого нашли семь трупов.