Любовь и ненависть - Великий Владимир Владимирович "Welikij" - Страница 26

Вскоре у супругов родился сын.

Мальчика назвали Владимиром — в честь отца Николая, человека, которого он глубоко уважал и память о котором бережно хранил в сердце.

Но рождение ребёнка не принесло в дом долгожданного счастья. Для матери этот малыш оказался нежеланным. Она не скрывала, что не хотела второй беременности, и это тяжёлым грузом легло на всю семью.

В день выписки Николай приехал к родильному дому на своей старенькой «Волге» ГАЗ-21. Как и подобает любящему мужу, он привёз жене роскошный букет цветов, а медицинскому персоналу — большой торт в знак благодарности. Он искренне надеялся, что с появлением сына всё изменится к лучшему.

Но надежды рухнули уже в первый вечер.

Едва младенец заплакал, как лицо женщины исказилось раздражением. Она медленно подошла к кроватке, словно её заставляли делать что-то против воли. В её глазах не было ни материнской нежности, ни сострадания. Она с холодным презрением посмотрела на мужа и, сорвавшись на крик, произнесла:

— Замолчи, козлиное отродье!.. И зачем только я тебя родила?..

Николай не ответил ни слова.

Он лишь крепче сжал кулаки и отвернулся. За годы службы он научился владеть собой, а сейчас понимал: любой скандал может испугать новорождённого и причинить ему вред. Поэтому он молча проглотил очередное унижение.

В тот вечер он впервые с особой ясностью осознал, что самый опасный враг порой скрывается не на поле боя, а в собственном доме.

Ирина Лагутина нигде не работала, хотя возможность устроиться была всегда. Выпускница педагогического института, она без труда могла бы преподавать в школе, но сама мысль о постоянной работе не вызывала у нее ни малейшего желания.

Едва Николай уходил из дома, Ирина устраивалась на диване. Лениво перелистывала свежие газеты, лишь скользя взглядом по заголовкам. Политика — ни большая, ни малая — ее совершенно не интересовала. Куда охотнее она брала в руки детские журналы, которые Николай выписывал для детей.

Самым приятным занятием для нее оставался телевизор. Она искренне радовалась тому, что в Аксеново наконец появилось цветное телевидение и стало доступно несколько каналов. Особенно ее увлекали зарубежные мелодрамы — истории о любви, красивой жизни и счастливых судьбах, за которыми можно было наблюдать, не задумываясь о собственной.

По большому счету, Ирина ничего не ждала от жизни. Она не строила планов, не ставила перед собой целей, не мечтала о переменах. Каждый прожитый день казался ей вполне достаточным. Главное — спокойно дожить до вечера, а о завтрашнем дне можно подумать, когда он наступит.

Иногда она невольно сравнивала себя со своими родителями. Они тоже никогда не стремились к большему, довольствуясь тем, что имели. Так же и она не видела смысла бороться за достаток, карьеру или общественное положение.

 Желание мужа постоянно двигаться вперед, добиваться новых успехов, получать очередное повышение по службе казалось ей совершенно непонятным. Ради лишней звездочки на погонах, считала она, не стоит тратить жизнь.

Какая бы власть ни приходила — коммунисты, демократы или кто-то еще, — для Ирины это мало что меняло. Она была убеждена, что жизнь все равно останется прежней. В школе училась без особого усердия, как говорят в народе, через пень-колоду. Институт окончила с большим трудом, скорее по инерции, чем благодаря настойчивости.

Попытки Николая сделать жизнь семьи ярче и интереснее тоже не находили у нее отклика. Ее вполне устраивало спокойное, однообразное существование, без стремления к переменам и новым горизонтам. Она принадлежала к тем людям, которые привыкают жить сегодняшним днем, терпеливо ожидая, что государство или очередная власть сами позаботятся о них, обеспечив необходимый минимум для жизни.

Мало того, за его служебное рвение, за упорное стремление подняться к вершине — той, которую он видел в соответствии со своими способностями и характером, — Ирина, кажется, ненавидела мужа. Но за этой ненавистью скрывалось нечто более глубокое — давняя, неутоленная месть. Она словно мстила курсанту за то, что когда-то уступила его настойчивости, стала сначала невестой, а затем женой.

Однако за все годы совместной жизни она так и не стала для него настоящей супругой. Даже любовницей — в полном смысле этого слова.

И все же в глубине души Ирину не покидало чувство невольного уважения к Николаю Лагутину. В отличие от десятков, а может, и сотен знакомых мужчин, он был человеком иной закалки. Его невозможно было сломить. Он не сдавался ни при каких обстоятельствах, сколько бы испытаний ни выпадало на его долю.

Она прекрасно понимала, что выходцу из простой крестьянской семьи, круглому сироте, почти невозможно добиться генеральских погон или занять высокое положение в советской системе. Мир, в котором они жили, подчинялся негласным законам узкого круга избранных. Здесь наверх пробивались не только благодаря таланту и труду, но и благодаря происхождению, связям, умению угождать сильным мира сего.

Но Лагутин никогда не умел пресмыкаться. Он не заискивал перед начальством, не льстил чиновникам, особенно если видел их ограниченность или бездарность. Для него достоинство было дороже карьеры.

Порой Ирина даже удивлялась его стойкости. Все тяготы военной службы он переносил с редким терпением, словно заранее был готов платить любую цену за право оставаться самим собой.

Но сильнее всего она замечала, как тяжело Николай переживал несправедливость. Молодые офицеры, едва прибыв в часть, уже через год-два получали высокие должности, после чего без труда поступали в военные академии. В число избранных почти всегда попадали сыновья генералов, влиятельных партийных работников и представителей советской номенклатуры. Еще через несколько лет именно они командовали дивизиями, корпусами и армиями, хотя далеко не всегда превосходили других ни знаниями, ни способностями.

Лагутин прекрасно понимал истинную цену громких партийных лозунгов — «Народ и армия едины», «Партия — наш рулевой». За красивыми словами все отчетливее проступала совсем другая реальность: коррупция, клановость, чинопочитание, лизоблюдство и высокомерие. Эти пороки все глубже проникали не только в армию, но и во все советское общество, постепенно разъедая его изнутри.