Миры Чжу - Шифман Эдуард - Страница 3

Сейчас раннее утро. Над горизонтом поднимается диск солнца. Кажется, он занимает полнеба. Светофильтры затемняют прозрачную оболочку капсулы, и я наконец могу разглядеть унылый пейзаж. Когда-то здесь жили тысячи триатрийцев: цвели сады, зеленели газоны. Теперь кругом руины: пустые оконные проемы, растрескавшийся бетон, искореженный металл, выжженная земля... Капсула несется вдоль мертвых улиц. На экране монитора сменяются координаты: модуль идет по радиальной дороге к полям охлаждения и фильтрации.

Днем температура на поверхности планеты поднимается выше двухсот градусов. Жизнь Чжу возможна только благодаря холодильным агрегатам в подземном зале. Они должны работать без остановки, иначе ему конец. А если погибнет Чжу, умрем и мы. Оболочка солнца растет. Приближается время, когда раскаленная плазма поглотит Триатрию. Тогда никакие холодильные установки уже не спасут планету.

Я бросаю взгляд на панель управления. Бортовые часы отстают так же, как станционные. Если часы на платформе еще могли быть неисправны, то часы в модуле обязаны идти точно. Что все это значит?..

Я запрашиваю у бортового компьютера координаты модуля, азимут и высоту светила. Ввожу их в навигационный справочник и обратным расчетом определяю текущее время. Часы на станции и в модуле не врут. Этот вывод меня совсем не успокаивает. Напротив, вопрос об отставании часов принимает еще более неприятную форму: Чжу зачем-то ускорил время в виртуальном мире.

Модуль проходит мимо космодрома. Отсюда к Голубой планете ушли корабли с зародышами Чжу. Меня захватывают воспоминания. Это были непростые, но счастливые годы — настоящая гонка с ускользающим временем. Тогда жизнь была наполнена смыслом. От нашего успеха зависела судьба тех, кого мы любили.

Триатрия

Мы считали себя великой цивилизацией. Будущее казалось нам прекрасным. Мы достигли того, о чем может мечтать любое живое существо, — бессмертия. Нам казалось, что мы никогда не приблизимся к последней черте. Смерть не стояла на порогах наших домов, и страх небытия не превращал сны в кошмары.

Однако на пике своего могущества, когда бессмертие стало таким же обыденным, как восход солнца, мы осознали, что и оно имеет предел. Смерть придет так же неизбежно, как наступает закат, потому что солнце, когда-то давшее нам жизнь, превратится в красного гиганта. Наша планета, наша прекрасная Триатрия, сгорит в бушующем пламени солнечной плазмы.

С острой болью каждый из нас осознал, что умрет вместе с ней — уникальный и совершенный, но, увы, смертный. Смириться с этим казалось невозможным. После миллионов лет веры в свое могущество оказалось трудно принять собственное бессилие.

Это было тяжелое время — время поисков и переосмысления. Мы нашли подходящую для жизни планету в тысяче световых лет от нашего умирающего солнца — в зоне обитаемости молодой звезды, на внутренней стороне одного из рукавов нашей галактики. Звезда могла гореть еще несколько миллиардов лет, не уничтожая все вокруг адским огнем.

Мы с энтузиазмом взялись за дело и несколько тысячелетий бились, пытаясь сконструировать межзвездные корабли, способные доставить триатрийцев в новый дом. Однако проект зашел в тупик. Пришло понимание, что межзвездные перелеты — не более чем мечта, а фантастические рассказы о переселении на другие планеты — всего лишь лекарство от страха. Нам не преодолеть фундаментальных законов природы. Они неумолимы. Тьма космоса предвещала конец. Все наши усилия оказались самообманом, годным лишь для того, чтобы в ответ на безмолвный вопрос близких отводить глаза: «Мы делаем все, что можем».

Многие не выдержали и ушли, предпочтя немедленную смерть долгому ожиданию неизбежного конца. Тем, кто остался, нужна была надежда на то, что жизнь не прервется. Поэтому проект не остановили: остановка означала бы конец последней надежды. Мы продолжали собираться на утренние планерки, где я требовал от всех подразделений докладов о предпринятых усилиях.

Долгие рабочие дни. Бесконечные споры о том, как улучшить конструкцию корабля. Выходные на берегу океана. Скоро все это должно было исчезнуть: океан, зеленые холмы и уютный дом с верандой, открытой ветрам…

Нас могло спасти только чудо, и оно явилось в лице Чжу. Хотя, если быть точным, у Чжу не было лица или, возможно, были миллионы лиц. Благодаря ему мы обрели надежду.

Встреча с Чжу

День, когда я познакомился с Чжу, ничем не отличался от бесконечной череды предыдущих. Сидя в кресле-качалке, я безучастно наблюдал, как робот-садовник Перна идет за газонокосилкой, приводя в порядок и без того безупречный газон. И сам газон, и идеально ровные приствольные круги вокруг деревьев и кустов были предметом его гордости.

Много лет назад, когда я был ребенком, а Тэя еще не родилась, в доме моих родителей появились Перна и его близнец Кауда. Это были роботы одной серии, сошедшие с конвейера один за другим; об этом говорили их серийные номера на сервисных люках. Кауда был запрограммирован как робот-повар и почти все время проводил на кухне. Я любил влетать туда в перерыве между шумными играми, чтобы выпросить горячий, с пылу с жару пирожок с картошкой, на ходу умять его, запивая холодным молоком, и снова умчаться к ватаге детей. Еще Кауда следил за работой внутренних систем дома: кондиционирования и вентиляции, водопровода и канализации. Перна отвечал за внешний контур: сад и газоны, а также охрану периметра. Кроме того, он присматривал за мной, а когда я вырос — за маленькой Тэей. Какие бы опасные игры мы ни затевали, родители могли быть уверены: Перна всегда будет рядом.

Мы несколько раз обновляли тела роботов, но их память хранила историю нашей жизни. Мы с Тэей были к ним привязаны и считали их членами семьи. Когда родители приняли решение уйти, Перна и Кауда объявили, что теперь в семье они за старших и будут заботиться о нас с сестрой. Мы не стали спорить и приняли эту заботу, чтобы не обижать «стариков».

В тот день я сидел в кресле-качалке под навесом. Рядом на траве лежал чертеж ракетного двигателя. Работа уже не приводила меня в состояние радостного ожидания, как раньше, когда я был полон воодушевления и надежд. Некоторые изменения в конструкции позволяли сократить время полета, но мы по-прежнему были далеки от цели.

Перна отстегнул от газонокосилки мешок со скошенной травой, высыпал содержимое в ящик для компоста и загнал косилку в сарай. Проходя мимо, он поправил сползший с подлокотника моего кресла плед и отправился проверять датчики полива.

Лея хлопотала на кухне: в тот день она решила сама приготовить ужин. Судя по приглушенным возгласам, доносившимся из открытого окна, Кауда был этим не слишком доволен. В конце концов Лея отправила его на зарядную площадку, но и оттуда он не переставал комментировать каждое ее действие и ворчать о здоровом питании.

Тэя читала, лежа в гамаке под цветущей яблоней. Рядом с ней сидели лопоух Йокку и домовой Йа. Эта парочка биороботов появилась у нас вскоре после ухода родителей. В то время многие триатрийцы принимали решение уйти, а их роботы оставались без хозяев. Оставлять их без присмотра было безответственно, но я не мог осуждать тех, кто так поступал. Решиться на собственный уход проще, чем лишить жизни тех, кто тебе дорог.

По вечерам, после работы, я вместе с группой волонтеров искал «отверженных» — так мы называли одичавших роботов. Когда удавалось поймать такого, мы сначала отправляли его в ремонтную клинику, а потом подыскивали бедняге новых хозяев. Во время одного из таких рейдов я наткнулся на Йокку и Йа. Тогда у них еще не было имен — только серийные номера.

Я облетал лесной массив на коптере, когда увидел лопоуха. Если быть точным, серия называлась ЛПУ — «Лесной проводник усовершенствованный». Ее образцы были оснащены ультразвуковыми локаторами, похожими на большие уши, за которые триатрийцы любовно прозвали их лопоухами. Эти устройства помогали им хорошо ориентироваться в лесу, а сильные задние конечности и длинный хвост-балансир позволяли проворно двигаться среди деревьев. Помимо отличных технических характеристик, модель отличалась высоким уровнем эмпатии. Триатрийцы любили лопоухов, а те отвечали им взаимностью.