Патриот. Смута. Том 17 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 45

— Давай о деле. Поднимись.

— Да как можно то, государь. Где ты, там наверху, и где я, раб твой богобоязненный.

— Борщ. Время дорого. Давай по существу. Что, как, кто и зачем?

Он малость еще повалялся, но собрался с силами, поднялся, смотрел в землю, плечи свел, вид его был совершенно раболепный, согбенный.

— Значится с чего, государь?

— С вечера. Кто тебя просил за Лисовского, как все вышло?

— А. Так это. Получается как. Его тут несколько человек придушить хотели. Мечтали прямо. Я слышал все. Но там не моя смена была, не мой караул. У нас же тут все, как еще Григорий Неуступыч наладил, мы так все и служим. Еще до Серпухова все как встало, так и стоит.

— Давай по существу, короче. Освободить никто не хотел?

— А. Да. Так вот. Освободить-то, это нет. Это точно нет. На него все дюже злые. — Борщ перекрестился. — Дюже до одури. Смотрят на воз, где он, плюются, ругаются, а паны эти ясновельможные на своем шипят, проклятья свои змеиные все приговаривают.

Многословие этого человека начинало раздражать, но видимо иначе он не умел доносить мысли. При нашей первой встрече тоже было сложно по существу из него информацию вытащить.

— Дальше.

Он дернулся, видимо почувствовал раздражение в тоне.

— Придушить — то сами многие хотели, сговаривались. Но наши — то прознали и самых ретивых побили. А остальные поутихли живо. Когда нос сломать могут, не особо-то рисковать ради такого дела хочется. Отомстить — то каждый хочет, только чужими руками.

А Борщ за эти месяцы еще и поумнел прилично. Подметил это и удивился. Наука воинская, дисциплина и контроль со стороны сотоварищей, произвели невероятно положительный результат.

— Так, а в твою смену чего?

— В мою — то совсем иное было. Это уже после полуночи, точно после нее. Смениться я должен был, готовился, ну и тут один пан меня подозвал, до смены значит. Попить попросил. Ну я — то человек христолюбивый, как христианину не помочь, хоть и шляхецкая собака, но все же людь, а не черт какой. — Он кашлянул, помялся. — Принес попить, значит, а он и говорит. Тут еще есть двое, кто до тебя разговор имеют. Дворянином называл, льстил. Но я — то… Я — то ученый. Нам же всем еще сам Григорий Неуступыч пояснял. Коли ложь тебе пленный говорит, сладкими устами своими приукрашивает, то… Нож тебе в спину вогнать хочет. А мне там ножа точно не надобно. Никак.

— Что те двое? — Прервал я его измышления, направил в верное русло.

— А, да что? Дошел до них. Поговорил. Так говорят. Лисовский падаль такая, детей убивал. Кровь пивал и самому черту… — Борщ перекрестился. — Говорить — то такое, как язык только повернулся. Но то не мои слова, то слова шляхтичей проклятых, государь. В общем, они — то это, на него много зла наговорили. Я им в ответ. Так — то оно так, а мне — то чего с этого. Ну и они про злато. А я -то понимаю. — Он хитро зыркнул на меня, осмелился все же поднять глаза. — Они в кандалах, откуда монеты у них. Коли без сапог сами сидят.

— Много предлагали?

— Целый клад.

— Сбежать хотели?

— Да. Хотели чтоб я Лисовскому кровь пустил. По горлу его ножом полоснул и шум поднял. А они — то утекут в ночь.

— И что ты?

— Я повыспросил, поторговался, как на базаре. Сошлись мы на десяти червонцах. Ну а потом я пошел и доложился десятнику, стало быть, что мол так и так. Он послушать пришел, а я снова к ним, говорю. Ну, мало, надо еще. Мы еще торговаться. И все они опять повторяют, что перво наперво Лисовскому горло перерезать ибо он упырь, черт и душегуб проклятый.

— И чего?

— Ну тут — то мои и десятник как выскочат. Раздали им оплеух. Успокоили. Связали. Ну, а поутру к тебе с докладом — то. Десятник сказал, раз ты с ними все это начал, то и иди Борщ, коли не боишься. Иди на поклон. Может царь тебя помнит. Я — то им про встречу то нашу… Ты не гневись, государь, но рассказывал я. Как мы. Что вы меня — то. И я… Все как и было. Приукрасил правда… — Он шмыгнул носом и сжался еще сильнее. — Малость. Только в том, что сразу увидел в тебе царя нашего, государя. Я — то тогда. — Он совсем тихо заговорил. — Тогда со страху — то. А нынче, когда понял за что и ради чего. Почему и с товарищами бок о бок. Оно — то. И не страшно вовсе.

— Благодарю за службу. — Улыбнулся я. — Как проснутся, этих панов допросить, про золото все вызнать. И как в Холм прибудем, все добыть. Головой отвечаешь, Борщ.

Он дернулся, вскинулся. Глаза круглые, взгляд собранный, хотя и глупый прилично.

— Я. Головой! Пред тобой, государь. Ты… Ты доверишь мне дело такое?.. Как, как же? Я же Борщ, банщик. Простой человек служилый, не десятник даже.

— Доверю. — Я был уверен, что с таким делом он справится.

— Да я… Я этих ляхов. — Он вскинул кулак, посмотрел на него. — Все сделаю. Землю есть буду.

— Землю не надо. — Я хлопнул его по плечу и он замер, казалось, в благоговейном трепете.

— Все сделаю. Государь.

Поговорили мы еще немного. Лагерь вокруг уже просыпался. Загудели рога, ударили барабаны. Подъем. Ну что же, нужно еще с Лисовским поговорить, парой слов перекинуться. И выдвигаться.

Подошел к его телеге. Он лежал там недвижимо. Смотрящие, которых было двое, вытянулись по стойке смирно.

— Жив?

— Да, государь. — Отчеканил один из них. — Дышит. Мы это… — Глаза опустил. — Мы язык не резали пока. Уж больно крови много из руки вышло. Не генвись государь. Но ты сказал, что жить должен. А я зык. Отсечем, так вообще истечет. Мы ему, если что сразу кляп в рот.

Я задумался. Ладно. Пока так. может даже лучше, что ослушались приказа. Проявили, так сказать, инициативу.

— Просыпался, в себя приходил? — Спросил после кратких раздумий.

Он пожал плечами.

Я подошел к самому обозу, залез повыше, уставился на лежащего на соломе, накрытого шкурой, Лисовского. Ему вчера совсем недобро отсекли руку. Я отсек своими руками в бою. Потом рану прижгли. А до этого несколько малых порезов и приличное число шишек, ссадин, синяков на теле было.

— Что, жив, ясновельможный? — Проговорил громко, без какого-то злорадства. Обычным тоном. — Как ты?

Он дернулся еле-еле, но виду не подавал что проснулся. Не ворочался, лежал словно притаился, даже дыхание пытался держать в том же ритме. Но я понимал, не спит.

— Как ночь прошла, ясновельможный? Рука болит? — Знал, что болит. Еще бы ей не болеть. Без привычных мне современных обезболивающих, мучиться ему болями долго, очень долго. А еще бывают страшные, непонятные фантомные боли. Рассказывал мне один калека на полном серьезе, что по ночам чувствует, как рука его, оставленная на поле боя, отсеченная осколком, болит. И снится ему, видится, чувствуется, будто черви рядом с ней ползают в земле. То болью, то холодом, то землей. Все ощущал. И с момента потери уже больше двух лет прошло на момент нашей встречи. А здесь психика расшатанная странными мистическими мыслями.

— Видишь, Лисовский. Не пришли твои волки и вороны не налетели. А все почему? Как мыслишь?

Все же он открыл глаза, ощерился, уставился на меня зло.

— На третий день. — Процедил он тихо, тяжело ему давались слова. — И на седьмой.

— Нет. — Покачал я головой, смотря ему в глаза. — Не будет ничего. Нет силы никакой у тебя. И баба лесная твоя, Яга, не придет. Не спасет. Даже если… Если предположить, что ты какую-то колдунью видел когда-то в наших лесах, что вполне может быть…– Я выдержал паузу, но по глазам казалось мне все отчетливее, что всю эту мистику он выдумал сам. Где-то услышал, что-то придумал и постепенно уверовал в выдуманное самолично. Создал сам свой культ. Окружил его кровавыми жертвами, последователями. Смешал воинское послушание и дисциплину и ужасы кровавого служения безумной цели.

А была ли она цель?

— Зачем все это? Зачем, ясновельможный?

Он уперся в меня взглядом.

— Ты… Ты не поймешь. — Тихо, шепотом отвечал. — Никто не понимает. Только она и я.

— Ты же шляхтич, у тебя все было. Ты был рыцарем. Жена, дети, родовое имение, почет и служащие люди.