Мы помним тебя - Серпиенте Хорхе - Страница 2

Фрэнк открыл калитку и направился к крыльцу. Каждый шаг отдавался внутри чем-то глухим, неприятным. Он поднялся по ступеням и открыл дверь.

Дверь скрипнула.

Звук был тем же самым, что и в детстве: длинным, тянущимся, будто дом сначала узнал его, а уже потом впустил. Фрэнк поморщился.

— Надо будет смазать, — сказал он вслух.

В прихожей было темно. Фрэнк нащупал выключатель не глядя – пальцы нашли его сразу, будто не прошло этих лет. Лампа мигнула и загорелась тусклым жёлтым светом, выхватывая из темноты знакомые очертания: вешалку, старое зеркало, полку для обуви. Всё стояло на своих местах.

Он повесил пальто – и только после этого понял, что повесил его не на своё место. Когда-то здесь висела куртка отца. Фрэнк быстро убрал руку, словно коснулся чего-то горячего.

— Хватит, — сказал он себе тихо.

Он прошёл дальше. Гостиная выглядела меньше, чем в воспоминаниях, но не беднее. Всё было на своих местах – как обычно. Диван, стол, старое кресло у окна. Фрэнк помнил, как в детстве пытался передвинуть это кресло, чтобы оно стояло ближе к телевизору.

Ему было лет восемь. В доме тогда стояла дневная тишина – та особая тишина, когда взрослые заняты своими делами и забывают о ребёнке. Фрэнк двигал кресло медленно, стараясь не скрипеть, словно совершал что-то запретное. Когда ножка всё-таки царапнула пол, звук показался ему оглушительным.

Мать просто стояла в дверях, наблюдая. Ничего не говорила. В этом молчании было больше давления, чем в любом крике. Потом она подошла, взялась за спинку кресла и вернула его на прежнее место – точно, до миллиметра.

— Оставь на месте, — сказала она. Не сердито. Почти спокойно.

— Почему? — спросил Фрэнк.

Мать посмотрела на него так, будто он задал вопрос о чём-то самоочевидном.

— Потому что всё должно быть на своих местах.

Фрэнк машинально подошёл к креслу и сдвинул его на несколько сантиметров. Совсем немного, почти незаметно. Он задержал дыхание, сам не понимая зачем.

Ничего не произошло.

Он выдохнул и прошёл на кухню. Стол у окна, раковина, шкафы.

Фрэнк открыл один из шкафов. Посуда стояла аккуратными рядами. Он взял чашку и тут же поставил её обратно в шкаф. Но на другое место. Намеренно. Это действие принесло странное, почти детское удовлетворение.

В доме было слишком тихо. Не той спокойной тишиной, которая приходит ночью, а напряжённой, как в комнате ожидания. Фрэнк поймал себя на том, что прислушивается, и это ему не понравилось.

Он поднялся по лестнице. Ступени не скрипели – и от этого стало ещё хуже. Наверху, в коридоре, было прохладно. Двери комнат стояли закрытыми, как люди, которые не хотят разговаривать.

Он зашёл в свою старую спальню. Кровать, шкаф, стол у стены. Всё выглядело так, словно его просто давно не было. Фрэнк сел на край кровати и почувствовал, как матрас слегка просел ровно в том месте, где он всегда садился раньше.

В этот момент входная дверь скрипнула длинно и протяжно, будто кто-то медленно открыл её.

Фрэнк вышел из комнаты и спустился вниз. Прихожая была пуста, а дверь закрыта.

Он долго не мог уснуть. Он лежал, глядя в потолок, где тени распадались на кривые лучи, похожие на трещины. Дом издавал звуки – тихие, разрозненные, будто проверял, слышат ли его. Где-то щёлкнуло дерево. В стенах прошёл едва заметный вздох. Слишком много тишины для старого дома и слишком много жизни для пустого.

Он сказал себе, что усталость и дорога делают с людьми странные вещи. В большом городе такие ночи лечились шумом – проезжающими машинами, голосами за стеной, лифтом, который обязательно поедет в три утра. Здесь ничего этого не было. Здесь ночь принадлежала дому.

Фрэнк закрыл глаза.

Ему приснилось, что он стоит в прихожей. Свет горит так же тускло, как наяву. Вешалка справа. Дверь впереди. Всё знакомо и потому неправильно. Он знает, что должен выйти, но не может заставить себя сделать шаг. Пол тянет, как вязкая грязь.

За спиной кто-то кашлянул.

Фрэнк попытался обернуться – и проснулся.

Он сел на кровати, чувствуя, как сердце быстро колотится. В комнате было темно, но не полностью: лунный свет пробивался сквозь щель в шторах. Несколько секунд он просто сидел, прислушиваясь.

Звуки шагов. Кто-то находился внизу, в гостиной. Потом звук передвигаемой мебели. Нарочито громкий, словно незнакомец специально хотел привлечь к себе внимание.

Странно, но Фрэнка это нисколько не взволновало. Он встал с кровати и вышел в коридор. Дом казался другим – не враждебным, а настороженным, как человек, который притворяется спящим. Фрэнк спустился по лестнице, ступая осторожно.

В гостиной кресло снова стояло у окна.

Не там, где он его оставил.

Фрэнк остановился. В груди поднялось холодное раздражение, почти злость – чувство знакомое, старое. Он подошёл к креслу и резко отодвинул его.

— Хватит, — сказал он громче, чем собирался.

Эхо отозвалось глухо.

Он вернулся в спальню и лёг. Сон пришёл обрывками.

Утром Фрэнк проснулся от света. Солнце стояло высоко, как будто ночь здесь прошла быстрее, чем должна была. Горький привкус во рту и ощущение тяжести в голове – вот что встретило Фрэнка при пробуждении.

Он лежал, позволяя себе редкую роскошь – несколько минут ни о чём не думать. Не вспоминать дорогу, не прикидывать, что делать дальше, не прислушиваться к дому. Просто лежать.

Его взгляд упал на книжную полку, висевшую напротив кровати.

Она осталась почти такой же, как в детстве. Те же неровно стоящие книги, те же выцветшие обложки, которые он когда-то перебирал пальцами, выбирая, что почитать сегодня. Некоторые книги он давно забыл. Другие – нет.

«Морской волк» Джека Лондона стоял в конце полки. Чуть в стороне от других книг. В детстве эта книга злила его.

Не пугала, а именно злила. Он читал её упрямо, иногда через силу, будто спорил с каждой страницей. Волк Ларсен – персонаж, которого Фрэнк не хотел признавать. Он казался слишком простым объяснением мира. Слишком уверенным. Слишком цельным. Фрэнк закрывал книгу с ощущением, что кто-то нагло упростил всё и назвал это правдой. Всё, что он чувствовал сложным, оказывалось лишним.

Ему хотелось, чтобы Ларсен ошибся. Чтобы его уверенность дала трещину. Чтобы мир оказался шире и сложнее, чем тот, который этот человек навязывал всем вокруг.

Позже, уже в Ривертоне, воспоминание о книге иногда возвращалось – без сюжета, без сцен. Просто как мысль, застрявшая где-то на заднем плане. В те дни, когда что-то не складывалось. Когда он уступал, объясняя себе, что так правильнее, что не всё в жизни решается силой. В такие дни у него возникало странное, почти постыдное ощущение: он знал другой способ действовать.

Фрэнк тогда отмахивался от этой мысли. Списывал её на усталость, на раздражение, на желание найти простой ответ. Ведь именно от этого взгляда на мир он и бежал из Эш-Холлоу. Но сейчас, лёжа в доме, где каждый предмет помнил его лучше, чем он сам, эта мысль не показалась ему такой уж чужой.

Может, мир и правда проще, чем он хотел верить. Может, сила – это не жестокость, а отказ сомневаться.

Фрэнк просто лежал и смотрел на полку, позволяя мысли остаться незакрытой – как книге, которую однажды отложили, но так и не убрали далеко.

Но, в конце концов, он сказал себе, что это всего лишь утро. Что впереди обычный день. И надо начать его с завтрака, а не с философии. Он встал и вышел из спальни.

Коридор встретил его тишиной. Двери других комнат тянулись вдоль стен, закрытые, не желающие разговаривать. На стенах висели портреты – знакомые лица, потемневшие от времени. Мужчины и женщины смотрели прямо перед собой, с одинаковым выражением спокойной уверенности, словно знали что-то, чего не знал он.

В детстве Фрэнк всегда боялся этих портретов. Ему казалось, что они следят за ним, осуждают его за то, что он не такой, как они. Он всегда радовался, что его комната находится ближе к лестнице, и ему не нужно было идти по длинному коридору под их пристальными взглядами.