10 лет до черноты - Ра Андрей - Страница 18

— Я не сменила знаки различия, — сказала Мара, и её голос прозвучал глухо, сама не узнала его. — Вы все знаете это. Вы видите это каждый день. Вот эти шевроны старшего помощника у меня на воротнике, — женщина коснулась пальцами холодного металла. — И вы, наверное, думаете, что это просто формальность. Что это не важно. Что это просто нашивка.

Мара Джейд замолчала. Её пальцы всё ещё сжимали знак различия.

— Это важно, — сказала женщина тише. — Для меня — это самое важное. Важнее, чем двигатели, чем манёвры, чем расчёты Софии. Потому что сменить эти шевроны означает признать. Признать, что Торрес мёртв. Окончательно. Бесповоротно. Что он не вернётся, не встанет с кресла, не скажет своим низким голосом с этим его испанским акцентом: «Мара, я беру командование на себя, можешь отдохнуть».

Помощница капитана оторвала пальцы от знаков различия и сжала руки в замок на коленях. Суставы хрустнули.

— Я всё ещё жду его, — сказала она. — Каждое утро, когда я захожу на мостик, я на секунду задерживаю дыхание. Я ожидаю увидеть его там. В капитанском кресле. С этой его полуулыбкой. С чашкой кофе в руке… он всегда пил кофе перед вахтой, вы знали? Крепкий, чёрный, без сахара. Он говорил, что сахар — для слабаков, — женщина усмехнулась, дрожащей, невесёлой усмешкой. — И я... я не могу перестать ждать. Год прошёл, а я всё ещё жду. Каждое утро.

Она разжала руки и снова сжала их. Её ногти впились в ладони — она почувствовала боль и была благодарна ей. Боль возвращала в реальность.

— Я любила его, — сказала Мара.

Эти слова повисли в воздухе. Простые. Тихие. Окончательные. Джейд никогда не произносила их вслух. Даже себе. Даже в пустой каюте, глядя на голографического Ван Гога над койкой.

— Я любила его двенадцать лет. С первого года на «Копье». С того момента, как он вошёл в отсек — молодой, красивый, уверенный, чёрные волосы, седина на висках, — и сказал: «Кто здесь старший помощник? Мне сказали, что у меня будет лучший помощник во всём флоте». Я тогда подумала: «Какой самоуверенный тип», — норвежка усмехнулась, но усмешка тут же погасла. — А потом... потом я узнала его. Узнала, каким он был на самом деле. Не просто командиром — человеком. С его страхами. С его болью. С его одиночеством. Я видела, как он смотрит на звёзды, когда думает, что никто не видит. Я слышала, как он говорит во сне — зовёт жену, зовёт сына. Я знала его. Я знала его лучше, чем кто-либо… и полюбила.

Её пальцы разжались. Женщина подняла руки и прижала ладони к лицу — не чтобы спрятаться, а чтобы удержать что-то внутри, что-то, что грозило вырваться наружу.

— Я никогда не говорила ему. Ни разу. Двенадцать лет — и ни разу! Я говорила себе: «Не сейчас. Не время. Он капитан, я помощник. Это неправильно. Это нарушение субординации. Скажу потом, когда всё закончится, когда мы долетим, когда...» — Джейд всхлипнула. — Все эти «когда». Все эти чёртовы «когда», а теперь он мёртв…

Мара опустила руки. Её лицо было мокрым, но она не вытирала слёз. Они текли по щекам, капали на серый комбинезон, оставляя тёмные пятна на ткани. Ей было всё равно.

— Он оставил мне сообщение на планшете, — продолжила женщина глухо. — Я нашла его через несколько месяцев после катастрофы. Личное сообщение. Не официальное… то, официальное, было коротким, формальным, а это... это было другое. Он написал, что тоже любил меня. Что я была для него светом. Что он был слишком труслив, чтобы сказать об этом, — Мара всхлипнулa снова, и её плечи затряслись. — Мы оба были трусливы. Мы оба ждали. Двенадцать лет ждали, а теперь он мёртв, а я сижу здесь и говорю вам это, а ему уже никогда не скажу. Никогда…

Женщина замолчала, её плечи тряслись, она не пыталась сдерживаться, сил не осталось.

— Ты говорил, что Торрес был одинок, — заговорила вновь норвежка, поднимая глаза на Карима. — Что он нёс всё в себе. Что одиночество убило его. Я помню каждое твоё слово, — Джейд обвела взглядом круг людей — Лиама с его всё ещё красными глазами, Софию с её стеклянной стеной, Джаспера с кулоном сестры под комбинезоном, Аннику с её прорванной плотиной. — Я не повторю его путь. Я не могу. Я не хочу. Поэтому я здесь. Поэтому я говорю это вам. Потому что я больше не хочу быть одна.

Говорившая замолчала. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как вода капает в гидропонном саду тремя палубами ниже. Карим встал. Медленно, торжественно — как встают не перед пациентом, а перед кем-то, кто только что совершил самый трудный поступок в своей жизни.

— Ты не одна, Мара, — проговорил он своим мягким голосом, от которого сразу становилось легче. — Ты слышишь? Ты не одна.

Амин подошёл к ней и опустился на колени, как перед Анникой несколькими минутами раньше. Взял её руки в свои — тёплые, большие, надёжные. От него пахло антисептиком и чем-то ещё, может быть, тем самым чаем с мятой, который он заваривал в медотсеке.

— Ты не одна, — повторил врач. — И ты не Торрес. Ты здесь. Ты говоришь. Ты чувствуешь. Ты позволяешь нам быть рядом. Этого достаточно. Этого более чем достаточно.

Лиам встал. Просто встал, подошёл к Маре и положил руку ей на плечо, как до этого положил на плечо Софии. Ничего не сказал. Слова были не нужны. Его ладонь была тёплой и слегка шершавой от въевшейся технической смазки.

София поднялась следом. Она не касалась Мары, она всё ещё не умела этого делать, прикосновения всё ещё были для неё чужим языком, но она встала рядом. Ближе, чем обычно. Нарушив свою собственную невидимую границу. Просто стояла. Просто была.

Джаспер, всё ещё сжимая кулон под комбинезоном, подошёл и встал за спиной Карима. Его лицо было мокрым, но он улыбался — слабо, дрожаще, но улыбался. Настоящей улыбкой, не маской.

И Анника. Анника, которая никогда ни к кому не прикасалась, встала со своего стула в углу, подошла медленно, неуверенно. Остановилась в шаге от Мары. Замерла, как будто решала сложнейшее уравнение. Потом, после долгой, бесконечной паузы, протянула руку и коснулась её плеча — легко, едва ощутимо, как крыло бабочки. И тут же отдёрнулa, словно обжёгшись. Но этого было достаточно. Этого было более чем достаточно.

Мара закрыла глаза. Слёзы текли по её лицу она больше не пыталась их остановить, не хотела останавливать.

— Спасибо, — прошептала женщина. — Спасибо вам всем.

Остаток сеанса прошёл иначе — легче, свободнее. Как будто после того, как главные слова были сказаны, воздух в зале стал чище. Люди задышали глубже. Расправили плечи. Кто-то потянулся к графину с водой, кто-то откинулся на спинку стула.

Карим обвёл взглядом круг и улыбнулся — открыто, тепло, без обычной врачебной сдержанности.

— Я хочу, чтобы мы закончили этот сеанс кое-чем другим, — сказал он. — Мы много говорили о страхах. О боли. О потерях. Это было нужно. Это было важно, но теперь я прошу каждого из вас рассказать о том, что помогает вам держаться. О том, на чём вы стоите. О том, ради чего вы встаёте по утрам. Это может быть что угодно. Человек. Воспоминание. Привычка. Надежда.

Он повернулся к Лиаму.

— Лиам, начнёшь?

Инженер вытер нос рукавом и слабо улыбнулся.

— Работа, — сказал он просто. — Когда я работаю, я забываю. Когда я держу в руках инструмент, когда я вижу, как схема оживает под моими пальцами, вселенная становится меньше. Она помещается в мои ладони и тогда я не боюсь. Пока я могу чинить — я жив.

София, когда очередь дошла до неё, задумалась на мгновение. Её пальцы легко постукивали по подлокотнику.

— Цифры, — сказала она очевидное. — Уравнения. Модели. Они не лгут. Они могут ошибаться, но они не лгут, — навигатор секунду помолчала. — И ещё... когда я вижу, что модель показывает нам шанс, пусть даже тридцать четыре процента — это значит, что шанс существует. Это не иллюзия. Это факт. А факты — это то, на чём я стою. Это моя земля.

Анника не стала ждать, пока её спросят. Она просто тихо заговорила, но уже без прежнего напряжения, без борьбы за каждое слово.

— Тишина, — сказала девушка. — Ночью, когда все спят, я сижу в техническом отсеке и слушаю корабль. Он говорит со мной. Не словами — гулом систем, ритмом насосов, вибрацией переборок. Я понимаю его и пока он говорит — я знаю, что мы живы.