Песни русалки - Зименкова Инна - Страница 3

— На сегодня хватит, — сказал Данила. — Она всё равно никуда не денется. Завтра у неё выходной.

Они засмеялись. Пошли вверх по тропе. Их шаги долго были слышны: хруст веток, потом голоса — уже громкие, нормальные, как ни в чём не бывало. Витька запел что-то про любовь. Лёха матерился. Данила смеялся.

Потом всё стихло.

Катя лежала на берегу одна. Вода подступала к её ногам — прилив, что ли? На Ветлуге не бывает приливов. Это просто вода пришла, холодная, чёрная, мягкая.

Она села. Тело болело всё, но она не обращала внимания. Посмотрела на реку. Вода будто ждала. Не двигалась, не плескалась, просто лежала и смотрела на неё чёрными глазами, в которых отражались облака.

Катя встала. Пошла к воде. Медленно. Как во сне.

Вода сначала коснулась пальцев ног — холод, от которого перехватывает горло. Потом икр. Потом коленей. Белые коленки дрожали в чёрной воде — смешно, глупо.

Она зашла по пояс. Платье поплыло вокруг неё, как медуза.

— Господи, — прошептала она. — Прости меня.

Она сделала шаг вперёд — там, где песчаное дно обрывалось в яму. Ещё шаг. Вода закрыла грудь, плечи, шею.

Последнее, что она увидела — низкое небо, которое смотрело на неё сверху. Потом она открыла рот, чтобы вдохнуть, но вдохнула воду. Сладковато-гнилую, с песком, с тиной.

Вода пошла внутрь — в лёгкие, в живот, в самую глубину, где сидел тот маленький сжавшийся комок. И комок вдруг — на секунду — разжался. Выпустил что-то тёплое.

А потом погасло всё.

Она вернулась домой в третьем часу ночи.

Мать спала, отец храпел. Катя зашла в дом, прошла босиком по скрипучим половицам, залезла под холодный душ. Вода смывала кровь, песок, тину. Смывала всё, что было на теле. Но то, что внутри — не смывалось.

Она надела чистое бельё, легла в кровать, закрыла глаза.

И улыбнулась.

В первый раз за этот вечер.

ГЛАВА 3. Та, что вышла из воды

Утро началось с чая и скандала.

Катя сидела за кухонным столом, пила из синей кружки с отбитым краем и смотрела в окно. За окном — огород, мокрая от росы капуста, провода, на которых сидели воробьи. Обычное утро. Всё было обычным.

Кроме неё.

— Ты где была вчера? — спросила мать, не глядя на неё. Мать всегда не глядела, когда собиралась ругаться. Она поворачивалась к плите, к раковине, к холодильнику — куда угодно, только не к дочери.

— Гуляла, — ответила Катя. Голос был ровный. Даже слишком.

— До двух ночи?

— До двух.

— Я звонила Ленке. Она сказала, что ты не была у неё. И ни в каком кино вы не были.

Катя отставила кружку. В голове было пусто и чисто, как в выбеленной комнате. Ни страха, ни стыда, ни злости. Только лёгкое, едва заметное удивление: а ведь правда, вчера было что-то. Что-то такое… Неважно.

— Я была на реке, — сказала она. — С Данилой.

Мать наконец обернулась. Лицо у неё было красное, потное — она только что сбегала в сарай за крупой для кур. Глаза узкие, подозрительные.

— С каким Данилой?

— С Березиным.

— С тем, которого из города выслали?

— Его не выслали, он сам приехал.

— Ах, сам приехал. — Мать поджала губы. — И что ж вы делали на реке до двух ночи?

Катя пожала плечами. Очень спокойно. Потом сказала — и сама удивилась, как легко это вышло:

— Целовались. Он теперь мой парень.

Мать замерла. Посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Катя выдержала его — без вызова, без напряжения. Просто сидела и ждала. В кухне пахло жареным луком и старостью.

— Смотри, — сказала наконец мать. — Не доведут эти целованья до добра.

И отвернулась к плите.

Катя медленно выдохнула. Всё. Вопросов больше не будет. Мать отступила — не потому что поверила, а потому что не хотела знать правду. Так всегда: если дочь жива, сыта и не беременна — остальное не её дело.

Отец зашёл на кухню в трусах и майке, почесал живот, взял хлеб. На Катю не посмотрел. Отец вообще на неё редко смотрел — с тех пор, как она перестала быть маленькой и смешной. Теперь она была для него просто силуэтом на фоне окна.

— Хлеб почерствел, — сказал он и ушёл.

Катя допила чай. Поставила кружку в раковину. Пошла одеваться.

В зеркале в прихожей она увидела себя и остановилась.

На шее — синяки. Тёмные, с жёлтыми краями, как осенние листья. На скуле — ссадина. Губа рассечена — чуть-чуть, но видно.

Катя смотрела на это спокойно. Как смотрят на чужое лицо — не своё. Она подумала: надо прикрыть. Взяла с вешалки тонкий шарф, повязала вокруг шеи. На скулу — тональный крем, который остался от прошлого лета (тогда она мазала веснушки, дура). Губа — заживёт.

В комнате она открыла ноутбук, зашла в «ВКонтакте». Данила был онлайн. Она написала ему одно слово: «Привет».

Он ответил через минуту: «Привет».

«Ты придёшь сегодня?» — спросила она.

«Куда?»

«Ко мне. Мама будет на работе. Папа в гараже.»

Долгое молчание. Три точки — печатает. Потом: «Приду. Во сколько?»

«В шесть».

«Окей».

Катя закрыла ноутбук и улыбнулась. Улыбка вышла странная — не её. Как будто кто-то другой дёрнул мышцы.

Она не знала, зачем позвала его. Не хотела его видеть — вообще, никогда. Но внутри, на самом дне, там, где вчера сжался в комок испуганный зверёк, теперь было что-то другое. Холодное. Терпеливое. Оно ждало.

Он пришёл ровно в шесть. Стоял на крыльце, переминался с ноги на ногу, не знал, куда деть руки. Красивый — даже сейчас, даже когда в глазах вина пополам со страхом. Белая футболка, чистые джинсы, волосы влажные — опять мылся перед выходом. Чистоплотный насильник.

— Здравствуй, — сказала Катя.

— Привет.

— Проходи.

Он зашёл в дом, остановился в коридоре. Нюхал воздух — как собака, которая чует опасность, но не понимает, откуда.

— Ты одна?

— Одна.

Она повела его в свою комнату. В комнате было душно, пахло старыми обоями и высохшими цветами, которые стояли в банке на подоконнике. Катя села на кровать. Данила остался стоять у двери.

— Ты чего звала? — спросил он. Голос чуть хриплый.

— Поговорить.

— О чём?

— О том, что было.

Он помолчал. Потом усмехнулся — та самая кривая ухмылка, которая когда-то казалась ей обаятельной. Теперь она видела в ней только скованность, страх, животную потребность удержать контроль.

— Было дело, — сказал он. — Ты чё, ментам заявить хочешь?

— Нет.

— А чё тогда?

— Я хочу, чтобы ты знал. — Катя посмотрела ему прямо в глаза. — Я не скажу никому. Никогда. Но ты будешь помнить об этом. Ты — будешь — помнить. Понял?

Данила напрягся. Улыбка сползла.

— Ты чё, угрожаешь мне? Страшила конопатая?

— Нет. Я просто говорю.

Она встала с кровати, подошла к нему близко — так, что он почувствовал запах её волос. Они пахли рекой. Странно — она мыла их сегодня шампунем, но запах остался. Вода не отпускала.

— Ты смешная, — сказал Данила, но голос дрогнул. — Вся такая таинственная. А я знаю тебя. Ты — ничего. Ты — пустое место.

— Возможно, — кивнула Катя. — А теперь уходи.

Он не двинулся.

— Иди. Уже всё.

Он хотел что-то сказать — наверное, ещё что-то обидное, чтобы вернуть себе власть, — но не нашёл слов. Развернулся и вышел. Хлопнула входная дверь. Шаги на крыльце — и тишина.

Катя подошла к окну. Он шёл по улице быстрым шагом, почти бежал. На углу достал сигарету, закурил, оглянулся на её дом.

Она стояла у окна, смотрела на него и улыбалась. И вдруг заметила: на стекле, на том месте, куда она дышала, остался иней. В середине июня.

Она провела пальцем по стеклу. Палец был холодный.

Катя посмотрела на руку. Потом убрала её за спину.

Ничего страшного. Так кажется.