Песни русалки - Зименкова Инна - Страница 2

В пятницу вечером он появился у её калитки.

Катя выносила мусор, увидела и застыла. Данила стоял в тени черёмухи, руки в карманах, голову чуть набок. Не улыбался.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Извини меня, дурака. Я вёл себя как… ну в общем, дурак.

Катя молчала.

— Я подумал, — продолжал он, глядя в сторону, — ты на самом деле хорошая. Не как эти. Я просто привык, что… ну, в общем, можно я тебя вечером просто погулять позову? Без ничего. Завтра. По берегу пройдём. Я всё расскажу.

— Что расскажешь?

— Про себя. Почему я такой дурак. Если хочешь.

Сердце снова забилось, заныло. Катя кивнула, сама не веря себе.

— Ладно, — сказала она. — Только до девяти. Мать ругается.

— До девяти. Я зайду в семь?

— В семь.

Он улыбнулся — в первый раз за их разговор. Улыбка была прежней: лёгкой, мальчишеской, с ямочкой на левой щеке. Катя улыбнулась в ответ, хотя внутри что-то настойчиво царапалось. Не надо. Не ходи.

Не послушалась.

ГЛАВА 2. Берег

В субботу к вечеру похолодало. С востока тянуло сыростью, низкие облака зацепились за верхушки берёз, и воздух стал плотным, как перед грозой, но дождь так и не собрался. Катя надела любимое платье — ситцевое, в мелкий белый горошек — хотя было явно прохладно, и мать сказала:

— Дура, накинь кофту. Простынешь.

— Мне не холодно.

— Влюблённым всегда не холодно, — хмыкнул отец из-за газеты.

Катя покраснела до корней волос. Никто не знал, что она идёт с Данилой. Сказала — «с девчонками в кино, у Ленки дома». Ленка прикроет, если что.

Ровно в семь раздался стук в калитку. Катя выскочила на крыльцо — и замерла.

Данила стоял в чистой рубашке с длинным рукавом, волосы влажные (только что мылся), от него пахло одеколоном «морской бриз» и чем-то сладким — может, жвачкой. Он улыбнулся той самой улыбкой — лёгкой, мальчишеской, с ямочкой на левой щеке. Катя улыбнулась в ответ, хотя внутри что-то настойчиво царапалось. Не слушайся, дура.

— Идём? — спросил он.

— Идём, — ответила она, хотя голос дрогнул.

До реки от Катиного дома — десять минут тихим шагом: мимо колодца, мимо старой баньки с проваленной крышей, мимо трёх пустующих домов (в Заречье почти все разъехались), потом вниз по тропе через ольшаник, который пах грибами и прелью. Всю дорогу Данила молчал — это было странно. Он всегда что-то говорил: шутил, болтал про всякую ерунду. А тут шёл и иногда сжимал её ладонь, и Кате казалось, что он слегка её тянет, чуть быстрее, чем она может идти. Но она списывала на то, что у него ноги длинные, что он просто торопится, пока не стемнело.

Когда вышли к берегу, Лёха и Витька уже сидели у самой воды. Они ждали их — устроились на песке, курили, кидали камни в реку. Лёха, кривоногий, с вечно потным лицом и быстрыми, мелкими глазами, поднялся навстречу, бросил окурок в воду. Витька, высокий, сутулый, с длинными руками и глупой улыбкой, которая не сходила с лица даже когда он спал, остался сидеть, неловко поджав колени.

Катя напряглась.

— А они?.. — спросила она, кивнув в сторону друзей.

— А что они? — Данила пожал плечами. — Они не помешают. Компанией веселей.

— Но ты говорил — прогуляемся вдвоём.

— Ну так и прогуляемся. Вчетвером.

Витька глупо хихикнул. Лёха сплюнул. Кате стало не по себе. Она хотела сказать: «Может, не надо костра? Я ненадолго, мать ждёт». Но не успела.

Данила отпустил её руку и вдруг развернулся к ней всем телом. Опустил голову, посмотрел из-под бровей — и в этом взгляде не было ничего, что она узнавала. Ни лёгкости, ни тепла, ни той прежней мальчишеской улыбки.

— Ты чего? — спросила она, отступая.

— А ты думала, я правда извинялся? — спросил он тихо. — Ты, лупоглазая?

Она не поняла сразу. Слово «лупоглазая» долетело до мозга, но смысл не дошёл — как будто она не знала этого слова. Как будто оно было на другом языке.

— Ты чего, Дань? — повторила она, и голос у неё стал тонким, детским.

— А того. Ты меня унизила. При всех. Ты думаешь, я забыл?

— Я тебя не унижала.

— А кто сказал «нет»? Кто оттолкнула? Все видели. Ленка, Ритка, Настька — они потом ржали. «Данила, а эта тебя отшила». Ты, страшила конопатая, отшила меня. — Он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. — Ты чё, правда думала, что я в тебя влюблён? В такую?

Катя смотрела на него и видела, как из красивых черт проступает что-то уродливое — как будто лицо его стало резиновым и сползает вниз. Она сделала шаг назад, но наткнулась спиной на Витьку. Он подошёл сзади бесшумно — высокий, сутулый, руки висят как плети.

— Не надо, — сказала Катя. — Дань, пожалуйста.

— Что не надо? — он наклонился к самому её лицу. — Мы просто погуляем. Ты же хотела гулять. Вот и погуляем.

Лёха шагнул ближе. Он был короткий, но плотный, плечи — как у мясника, шеи почти не видно.

— Иди к воде, — сказал он. — Быстро.

— Не пойду.

— Пойдёшь.

Она хотела закричать, но Витька зажал рот ладонью — ладонь была огромной, пахла махоркой и потом. Катя забилась, вцепилась ногтями в его руку, но он даже не вздрогнул. Данила взял её за плечи и повёл к воде — она упиралась, скользила босыми ногами по мокрому песку, но он был сильнее. Намного сильнее. Она и не знала, что он такой сильный.

— Раздевайте её, — сказал Данила, и голос его был спокойным. Ужасно спокойным. Как у человека, который режет курицу на суп.

Они повалили её в холодную воду. Платье в горошек намокло, прилипло к телу, Лёха рвал его с такой яростью, будто оно его лично оскорбило. Катя кричала, но крик уходил в песок, в воду, в трясущиеся пальцы Витькиной ладони. Она кусалась, билась, один раз ударила Данилу ногой в пах — он охнул, но не выпустил.

— Ах ты тварь, — сказал он и ударил её по лицу. Сильно. Так, что мир разлетелся на брызги — красные, чёрные, с белыми звёздами.

А потом всё пошло как в страшном сне, где ты не можешь проснуться, потому что ты уже спишь, а реальность — это тот самый сон. Катя чувствовала холод, боль, гальку, впивающуюся в спину, слышала их дыхание — частое, хриплое, — и сквозь это — ещё какие-то звуки: вода плещет, ветер шуршит по ольшанику, где-то далеко лает собака.

Она перестала кричать. Не потому что смирилась. А потому что внутри что-то сломалось — не тело, то, что за телом. Что-то отступило в самый дальний угол и сжалось там в комок.

Данила встал первым. Потом был Леха, потом Витька. Они делали это по очереди, иногда переговариваясь:

— Держи её, брыкается.

— Придурок, не по зубам.

— А ничего такая, мокрая.

— Тише, язык прикуси, а то услышит кто.

Катя лежала на мокром песке, лицом вниз. Платье было разорвано до пояса. Из носа текла кровь — сладкая, густая, мешалась с водой. Она не плакала. Слёзы кончились где-то после второго удара.

Когда они отошли от нее, отдышались, закурили.

Данила стоял над ней. Витька ушёл к воде — мыть руки. Лёха сидел на коряге, курил «Приму» и ухмылялся в темноту.

— Ну чё, плачешь, цаца? — спросил Данила. — Будешь теперь умной?

Катя не ответила.

— Слышишь, я спросил! — он толкнул её носком кроссовка в плечо. Она перевернулась на спину. Глаза открыты, смотрят в небо. На небе — ни одной звезды, только сплошная серая вата.

— Живая, — констатировал Лёха. — Не боись, не до смерти.

— Смотри на меня, — Данила присел на корточки, взял её за подбородок. Пальцы у него были холодные. — Если кому расскажешь — я тебя урою. Поняла? Не просто убью. Урою так, что искать не будут. Папаша твой алкаш, ментам заявить побоится. А мамаша дура. Поняла?

— Поняла, — прошептала Катя. Тонким, детским, неживым голосом.

— Вот и умница. — Он похлопал её по щеке — почти ласково. — А то хорошая же девочка. Иди домой. Скажешь — с подружками гуляла. Язык за зубами — и всё пучком.

Лёха сплюнул. Витька заржал.

— А может, её ещё раз? — спросил Витька.