Убийца, ваш выход! - Марш Найо - Страница 1

Найо Марш

Убийца, ваш выход!

Ngaio Marsh

ENTER A MURDERER

Перевод с английского А. Кабалкина

Дизайн обложки В. Воронина

Печатается с разрешения Aitken Alexander Associates Ltd. и The Van Lear Agency LLC.

© Ngaio Marsh Ltd, 1935

© Перевод. А. Кабалкин, 2026

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

Вступление

Когда я показал эту рукопись своему другу, главному инспектору Департамента уголовного розыска Аллейну, он сказал: «Это безукоризненный рассказ о деле “Единорога”, но разве в детективах не принято скрывать, кто преступник?»

Я окинул его холодным взглядом: «Этот прием безнадежно устарел, дорогой Аллейн. Ныне на преступника всегда указывают уже в первых главах».

«В таком случае я вас поздравляю», – сказал он.

Я не слишком обрадовался.

Глава первая. Пролог пьесы

25 мая Артур Сюрбонадье (настоящее имя Артур Саймс) наведался к своему дядюшке Джейкобу Сейнту (настоящее имя Джейкоб Саймс). Джейкоб не всегда директорствовал, раньше он был актером со сценическим псевдонимом Сейнт[1], который на всю жизнь превратился в его фамилию. Он натужно шутил по этому поводу («я не святой!») и не позволил взять эту же фамилию племяннику, когда и тот вышел на подмостки. «В профессии может быть только один святой! – рычал он. – Называйся как хочешь, Артур, но на моей делянке не топчись. Я зачислю тебя в «Единорог», а дальше сам выкручивайся. Если окажешься плохим актером, ролей тебе не видать – так уж у нас заведено».

Следуя за лакеем в библиотеку дяди, Артур Сюрбонадье (взять вычурную французскую фамилию Сюрбонадье ему посоветовала Стефани Вон) вспоминал тот разговор. Что до актерских способностей, то он вовсе не являлся плохим – скорее профессионально пригодным. По его собственному мнению, на сцене он был чертовски хорош. Сейчас, готовясь к встрече, он принял высокомерный вид. Чертовски хороший актер со своей изюминкой! Кто такой по сравнению с ним Джейкоб Сейнт? При необходимости он прибегнет к смертельному оружию, о котором Сейнт не подозревает. Лакей распахнул дверь библиотеки.

– Мистер Сюрбонадье, сэр.

Артур Сюрбонадье вошел.

Джейкоб Сейнт восседал за письменным столом последнего поколения в ультрасовременном кресле. Лампа кубистической формы освещала набрякшие складки жира у него на затылке. Он глядел в сторону, его розовую голову окутывал сигарный дым. Комната пропахла сигарами и специальными духами, которые изготовляли для него на заказ; ни у одной из его дам, даже у Джанет Эмерелд, не было права ими душиться.

– Садись, Артур, – прогрохотал он. – Бери сигару, я займусь тобой через минуту.

Артур Сюрбонадье сел, от сигары отказался, закурил сигарету и стал в тревоге ждать. Джейкоб Сейнт писал, пыхтел, шумно орудовал пресс-папье, ерзал в своем железном кресле.

Он был настоящей карикатурой на театрального магната, смахивал на актера, старательно исполняющего роль, – со своей обвислой пунцовой шеей, хриплым голосом, водянистыми голубыми глазками, толстыми губами.

– Чего тебе, Артур? – наконец нетерпеливо спросил он.

– Как здоровье, дядя Джейкоб? Ревматизм отпустил?

– Не ревматизм, а подагра – сдохнуть можно! Так чего тебе?

– Я по поводу нового спектакля в «Единороге»… – Сюрбонадье мялся, Сейнт молчал. – Я… Не знаю, видели ли вы изменения в актерском составе.

– Видел.

– О!..

– Что дальше?

– Дальше? – Сюрбонадье неубедительно изображал безразличие. – Вы их одобряете, дядя?

– Одобряю.

– А я нет.

– Это что еще за чертовщина? – осведомился Джейкоб Сейнт. Упитанная физиономия Сюрбонадье побледнела. Он все еще притворялся хозяином положения, мысленно поглаживая свое безотказное оружие.

– Первоначально, – начал он, – на роль Каррутерса назначили меня. Я могу сыграть эту роль, и сыграть хорошо. А теперь ее отдали Гарденеру – нашему господину Феликсу, всеобщему любимцу.

– Вся штука в том, что он любимец Стефани Вон.

– Что с того? – выдавил Сюрбонадье. У него дрожали губы, он чувствовал, как в нем закипает гнев, и был этому даже рад.

– Не ребячься, Артур, – прорычал Сейнт. – И избавь меня от своего нытья. Феликс Гарденер играет Каррутерса потому, что превосходит тебя как актер. Этим он, вероятно, и прельстил Стефани Вон. Он привлекательнее тебя сексуально. Ты будешь играть Бородача. Это очень эффектная роль, ее отобрали у старика Беркли Крамера, хотя он справился бы не хуже тебя.

– Учтите, я очень недоволен. Я хочу, чтобы вы вмешались. Хочу роль Каррутерса.

– Ты ее не получишь. Я с самого начала предупреждал, чтобы ты не смел использовать наше родство как средство для выбивания себе ведущих ролей. Я предоставил тебе шанс, о котором ты и мечтать бы не мог, не будь я твоим дядей. Дальше все зависит от тебя самого. – Он окинул племянника мутным взглядом и придвинулся к столу. – И вообще, я занят!

Сюрбонадье облизнул губы и подался к нему.

– Вы всю жизнь меня запугивали, – заговорил он. – Вы платили за мое образование, чтобы потешить свое тщеславие и из желания властвовать.

– Неубедительно! Ты неважный актер.

– Избавьтесь от Феликса Гарденера!

Впервые Джейкоб Сейнт всерьез уделил внимание племяннику. Он слегка вытаращил глаза и угрожающе боднул головой – то и другое весьма эффектно сбивало с толку и отлично помогало ставить на место людей порешительнее Сюрбонадье.

– Еще раз попытаешься заговорить со мной в таком тоне – и тебе крышка, – проговорил он тихо. – А теперь пошел вон.

– Я не тороплюсь. – Сюрбонадье вцепился в край стола и прокашлялся. – Я слишком много о вас знаю. Больше, чем вы думаете. Знаю, за что вы… За что заплатили две тысячи Мортлейку.

Они уставились друг на друга. Из полуоткрытых губ Сейнта вырвался хилый сигарный дымок. Потом он заговорил с источающей яд сдержанностью:

– Значит, мы решились на шантаж? – Его голос стал угрожающим: – Ты что задумал, ты?..

– Вы, часом, не хватились письма, полученного от него в феврале, когда я… Когда я…

– Когда ты у меня гостил? Боже, а я еще тратил на тебя деньги, Артур!

– У меня есть его копия. – Сюрбонадье полез трясущейся рукой в карман. При этом он не мог отвести взгляда от дядиного лица. Можно было подумать, что он не владеет собой, действует автоматически. Сейнт, глянув на бумагу, отшвырнул ее.

– Если ты еще раз позволишь себе что-нибудь в этом духе, – он перешел на сиплый вой, пробирающий до костей, – я подам на тебя в суд за шантаж. Я тебя уничтожу! Тебя нигде во всем Лондоне не пустят на порог, слышишь?

– Это мы еще посмотрим. – Сюрбонадье попятился назад, словно опасаясь удара. – Посмотрим! – Он схватился за дверную ручку.

Джейкоб Сейнт встал. Шести футов росту, он выглядел огромным. Комната казалась тесной для него, из двоих Саймсов доминирующей особью должен был быть, вне всякого сомнения, он. Тем не менее Сюрбонадье – болезненный, рыхлый, заметно дрожащий – сейчас имел над ним пусть нетвердое, но все же превосходство.

– Я пойду, – сказал племянник.

– Нет, – ответил Сейнт. – Садись и слушай.

Сюрбонадье повиновался.

Поздним вечером 7 июня после премьеры «Крысы и Бородача» Феликс Гарденер устроил прием в своей квартире на Слоун-стрит. Он пригласил всех участников постановки, даже старенькую Сьюзен Макс, которая, злоупотребив шампанским, стала вспоминать, как играла в Австралии с Джулиусом Найтом. Джанет Эмерелд – по пьесе злоумышленница – внимала ей с видом мрачной сосредоточенности. Стефани Вон – идеальное воплощение ведущей актрисы – была спокойна, изящна, до беспечности добра с каждым и явно податлива с Феликсом Гарденером. Найджел Батгейт – единственный журналист на вечеринке и друг Феликса по Кембриджу – предполагал, что Феликс и мисс Вон вот-вот объявят о своей помолвке. Их внимание друг к другу определенно превосходило даже театральную избыточность. Тут же находился Артур Сюрбонадье, проявляющий ко всем, по мнению недолюбливавшего его Найджела, излишнее дружелюбие. Дж. Беркли Крамер, испытывающий к Сюрбонадье еще большую антипатию, сверкал на него глазами через стол. Дульси Димер – инженю[2] спектакля – на вечеринке выступала в том же амплуа. Говард Мелвилл отдавал должное ее юной прелести, юной робости и кое-чему еще, тоже юному и столь же приятному. Был там и Джейкоб Сейнт, громогласно-общительный и общительно-громогласный. «Моя труппа, мои актеры, мой спектакль!» – Казалось, он кричал это без умолку, да он, собственно, это и делал. К смиренному драматургу, автору пьесы, Сейнт так и обращался: «Мой автор». Драматург при этом смирение сохранял. Присутствовал и Джордж Симпсон, режиссер спектакля, – это он начал тот разговор, который вспоминал спустя неделю-другую Найджел и о котором рассказывал своему другу, главному инспектору уголовной полиции Аллейну.