Падение Левиафана. Часть 2 (СИ) - Старый Денис - Страница 49

Я протянул руку, и массивный хрустальный кубок, искрящийся в свете свечей, наполнился до краёв шипучим шампанским вином. Я осушил его одним глотком, демонстрируя всем присутствующим свою решимость и отсутствие хитрости. Никакого клюквенного или гранатового сока, никакого пустого дна, как это бывало прежде, когда нужно было сохранять трезвость среди пьяных. Сегодня это было настоящее вино, льющееся прямо из бутылки, свидетельством тому были десятки жадных взглядов, прикованных к моему бокалу.

Этот кубок, между прочим, был когда-то подарен мне самим французским королём, как и содержимое его, шампанское вино. Как будто бы подобные подачки, отшлифованные дипломатическим блеском, могли изменить что-то в кровавой игре европейских политических раскладов. В голове, с непривычки, сразу зашумело, и тут же пришло отчётливое понимание: напиваться я точно не собираюсь. Однако пару таких бокалов ещё себе позволю — ради приличия и создания нужной атмосферы.

Вокруг меня придворные, словно замершие на стартовой линии спортсмены, едва дождавшись команды, бросились к столам. Они налегли на напитки с такой жадностью, будто боялись, что через десять минут я запрещу всем прикладываться к спиртному. Зал наполнился гулом голосов, смехом, звоном бокалов, воздух потяжелел от паров алкоголя и предвкушения бесшабашного веселья. Казалось, каждый хотел забыться, хотя бы на эту ночь, от тягот двора, от предчувствия грядущих перемен и кровавых распрей.

— Соскучились они по ассамблеям, Ваше Величество, — прозвучало справа от меня. Голос был тихим, почти нежным, но слова прозвучали с такой серьёзностью и по-взрослому, что я невольно вздрогнул. Подобную ремарку я мог бы ожидать от умудрённого годами секретаря Макарова или от канцлера, но никак не от Петруши — моего наследника, Петра Алексеевича.

Я с удивлением повернулся к нему, вглядываясь в ещё юное, но уже начинающее приобретать строгие черты лицо. В его глазах читалось нечто большее, чем просто наблюдение. Это было понимание, почти зрелая мудрость, что поразило меня до глубины души.

— Иногда нужно давать людям то, чего они хотят, Наследник мой. Иначе они начнут скоро этого сами требовать, — произнёс я, понизив голос, чтобы его услышал только он. В моих словах не было ни тени шутки, лишь холодная, прагматичная истина. — И тогда ты уже ничего не сможешь поделать. Власть императора, Пётр, держится вот на этих людях, на их послушании, и на армии, что стоит за моей спиной. Пусть кто хочет, тут напьётся сегодня до беспамятства. Три выходных дня успеют отоспаться, выветрить хмель. А если кто впадёт в запой, — я позволил себе лёгкую, зловещую усмешку, — ну, тогда привлечём гвардейцев, чтобы они пробудили их к службе. У них есть свои, весьма убедительные методы.

Я перевёл взгляд на Петра Алексеевича, сидевшего уже рядом. Он взрослел, и в этом юноше уже не просматривался тот беспутный образ, что рисовали историки в иной реальности. Его глаза, прежде полные мальчишеского огня, теперь смотрели с неожиданной серьёзностью, словно он уже носил на себе невидимое бремя.

Это был не тот взбалмошный молодой человек, абсолютно равнодушный к государственным делам. Да, страсть к охоте, к дикой, необузданной природе, потушить в нём никак не удавалось — да и я понял, что это ни к чему. Пусть она служит ему отдушиной, а не источником разгула.

Однако правила, заведённые ещё моим отцом, царём Алексеем Михайловичем, должны были оставаться для наследника незыблемыми: делу время, потехе час. Хотя при Алексее Михайловиче эта поговорка, вероятно, подразумевала долгий промежуток для отдыха, теперь, в моём понимании, эта мудрость обретала истинный, будущий смысл: строгое разграничение труда и досуга.

И я был полностью уверен, что если бы у этого юноши был сильный, непререкаемый авторитет в лице уважаемого им человека, который не давал бы ему разгуляться и вести безобразный образ жизни, то со временем он бы смог стать и без моего участия вполне неплохим государем. Я видел, как он менялся под моим, пусть и не всегда явным, влиянием.

Мне вспомнились отрывки из тех учебников истории, где Меньшиков тщетно пытался учить Петра Алексеевича, направлять его. Но Остерман… этот хитроумный лис, его учитель, по всей видимости, почти сразу начал вести свою собственную, изощрённую игру.

И у меня крепло убеждение, что Андрей Иванович Остерман имел причастность к смерти Петра Алексеевича в той, иной реальности. Может быть, именно он и стал возможным распространителем чёрной оспы, что унесла жизнь юного императора, или же просто ускорил его гибель, используя его слабости. Это была тень, что бросала на его молодое лицо предчувствие трагедии.

Между прочим, сейчас подобный трюк не пройдёт. Наследник привит, и его тело не было изъедено пороками. Более того, если в той реальности его организм был ослаблен огромными возлияниями спиртного и беспорядочной жизнью, то теперь по правую руку от меня, на чуть меньшем, но столь же монументальном, почти железном троне (без торчащих эфесов клинков, что символизировали бы угрозу), восседал рослый парень с крепкими, проработанными мышцами. Он был закалённым, спортивным, и я был уверен, что куда как более осмысленным, рассудительным и образованным, чем его двойник в той мрачной истории.

— Я дозволяю тебе произнести здравицу и тоже выпить вина. Только позже, когда обсудят люди мой манифест, — произнёс я, глядя ему прямо в глаза. Это был не приказ, а обряд посвящения. — Пора показывать подданным, что ты уже не мальчишка, а становишься мужчиной, способным разделить с нами не только бремя власти, но и радости.

Наверное, со стороны это выглядело несколько забавно, если не комично, как восседала императорская фамилия. Словно небольшой театр был собран посреди дворцового великолепия, где стулья стояли в ряд, как для зрителей. По левую руку от меня, на специально отведённом, отделанном алым бархатом стуле, зияла пустота — место, предназначенное для моей супруги, Марии Дмитриевны. Её отсутствие было заметно, но никто не смел выказывать удивления. Дальше, по обе стороны от нас и чуть позади, сидели мои дочери, в нарядных платьях, их лица были освещены любопытством. Перед ними же восседала моя внучка, Наталья Алексеевна, с детским восторгом наблюдая за происходящим.

Но не только эти лица составляли картину. В этот раз, хоть и исключительно стоя, но рядом с царственной семейством, словно выхваченные лучом прожектора из тени, стояли две фигуры, каждая из которых была живым воплощением прошлого и его трагедий. С одной стороны — моя бывшая жена, бывшая Императрица, а ныне хозяйка поместья в Стрельне, Екатерина Алексеевна. «Развратная, к слову сказать, хозяйка», — промелькнуло в голове, но меня это мало заботило.

Ну есть у нее любовники, ест много сладкого, но эти траты мизерные по сравнению всего с одним платьем Елизаветы, которое сегодня будет продемонстрировано двору. Ну и хватает ума у всех причастных, чтобы такие вот игрища в разврат не были достоянием общественности. Ну и работа Тайной канцелярии, конечно, имеет быть.

Катька стояла гордо, почти вызывающе, в богатом, но не чрезмерном наряде, с лицом, что не утратило своей былой надменности. Она до сих пор, я был уверен, считала себя единственной, истинной царицей. С другой стороны, словно её мрачное отражение, стояла Евдокия, в скромном, тёмном монашеском одеянии, с лицом, изборождённым морщинами и глубокой печалью. В её отстранённом взгляде и прямой осанке читалось упрямство, лишь иного рода.

Возник немой вопрос, почти беззвучный шёпот драмы, разлитый в воздухе: кто из них стоял более гордо? Первая моя жена, Евдокия, низвергнутая, но не сломленная духом, чья трагедия была очевидна каждому, или же раздобревшая, непомерно обрушившаяся в весе за последний год — возможно, в два раза увеличенная, хотя и до этого точно не бывшая дюймовочкой, — Катька?

Её пышные формы, казалось, лишь подчёркивали её стремление сохранить прежнее величие, но они же выдавали её годы и, возможно, неумеренность. Их присутствие, их молчаливое противостояние, добавляло в праздничную атмосферу ноту пронзительной драмы, почти трагического спектакля, разыгрываемого перед глазами всего двора. С таким образом жизни остается ей немало.