Падение Левиафана. Часть 2 (СИ) - Старый Денис - Страница 28

Но кем был до знакомства с Петром сам Остерман? Да никем. Он знал, как русский император умеет возвышать одних, опуская на землю, порой и закапывая, других.

Так что канцлер действовал. Он один, отписывая регулярно через своих людей, что Румянцев, дескать, развлекается, приемы устраивает. А вот он, Остерман, работает. И вот что уже сделано…

И благодаря активности русского канцлера австрийский император ещё до первых официальных аудиенций с Румянцева уже был расположен, уже был благосклонен к Остерману, уже воспринимал его как главного представителя России, а не Румянцева, который формально занимал пост полномочного посла.

И в целом работа канцлера здесь, в Вене, была столь стремительной, столь напористой, столь умелой и многоходовой, что угнаться за ней, перехватить инициативу Румянцеву было уже не суждено. Даже если бы Остерман и не предпринимал действий для того, чтобы «усыпить» бдительность посла.

Партия проиграна. Остерман победил. Румянцев только сейчас начал понимать, но еще и не до конца, что проиграл. И Александр Иванович прекрасно понимал, что это означает для его карьеры, для его будущего, для его положения при дворе.

А потом, похлопав напоследок по плечу русского посла при австрийском дворе — покровительственно, почти снисходительно, как похлопывают хорошую собаку, выполнившую команду, — канцлер Остерман с чувством выполненного долга, с ощущением полной победы отправился обратно в Россию.

Он спешил в Петербург, прекрасно понимая, что там, при дворе императора, хватает тех, кто не дремлет, кто плетёт интриги, кто может попытаться подсидеть канцлера в его чинах и должностях, воспользовавшись его отсутствием. Меншиков давно уже в опале и путь не в ссылке, но далеко от Петербурга. Вот только другие хищники никуда не делись. Они всегда найдутся, как не выжигай.

И только постоянное присутствие рядом с государем, только ежедневный, неусыпный контроль над ситуацией способствовали тому, чтобы не произошло падение того титана, той громадной фигуры, которой несомненно являлся, которым себя ощущал и считал Андрей Иванович Остерман.

— Вы? Господин Румянцев? — Карл VI энергично, демонстративно бодро, явно желая произвести впечатление на собравшихся придворных, ворвался в переполненную приёмную. — Признаться, я уже начинаю утомляться от того, сколько русских вижу перед собой в последнее время! — Он попытался пошутить, и несколько придворных послушно хихикнули. — Что же вы такие активные стали вдруг? Раньше о вас и слышно не было, а теперь — на каждом углу русский посол или русский курьер! Даже сам канцлер… Мой венценосный брат, царь Петр, присылает своего канцлера…

Подданные австрийского императора, разумеется, впечатлились этим бравурным появлением, этой наигранной энергией. Но только не Румянцев. Он прекрасно знал, он видел своими глазами, насколько по-настоящему врывается в помещение, насколько подлинно излучает силу, мощь и властность русский император Пётр Второй — молодой, полный жизни, непредсказуемый. Нет, Карлу VI, старому, больному, уставшему, до такой харизмы было очень, очень далеко.

— Хорошо, хорошо, — внезапно император махнул рукой, прерывая ропот в приёмной. — Я приму вас, господин Румянцев, прямо сейчас. Немедленно. Проходите.

Те придворные и просители, которые только что — буквально минуту назад — пробовали откровенно посмеиваться над русским послом, перешёптывались, бросали насмешливые взгляды, теперь чуть было не проглотили свои языки от изумления и зависти. Как⁈ Русский принят вне очереди⁈ Это же неслыханно! Сам император его пригласил? Не через лакея или секретаря? Русские… нужно срочно пообщаться с русскими.

Александр Иванович Румянцев окинул всех собравшихся взглядом, полным холодного, торжествующего злорадства — да, вот так, господа хорошие, вот так теперь к России относятся, — но быстро, профессионально сменил выражение лица на приторно-вежливую, дипломатическую улыбку и, поклонившись, последовал за императором.

Карл зашёл в свой просторный, роскошно обставленный кабинет — тяжёлые гобелены на стенах, резная мебель, портреты предков в золочёных рамах — и тут же, без церемоний, грузно, устало плюхнулся на широкое кресло за массивным письменным столом, заваленным бумагами, картами, депешами. Сел так, словно бы только что несколько дней подряд неустанно физически трудился — таскал мешки с зерном или рубил дрова. Хотя нет, физический труд ему давно уже не был знаком. Просто возраст и болезни брали своё.

— Итак, зачем вы здесь? — после некоторой паузы, тяжело дыша, спросил Карл, не поднимая глаз на Румянцева, который стоял перед столом. — Что на этот раз?

— Ваше императорское величество, — Александр Иванович говорил спокойно, ровно, без суеты, потому что на императора он нисколько не злился, нисколько его не боялся. Вся его злость, вся его боль были направлены исключительно на Остермана, на этого хитрого, скользкого немца. — Согласно нашему союзному договору, согласно тем обязательствам, которые Австрия взяла на себя, я пришёл справиться, как обстоят дела на войне с турками. Как продвигаются боевые действия? Каковы успехи вашей армии?

Румянцев прекрасно понимал, что представляет сейчас здесь державу, которая не просто нужна Священной Римской империи как союзница. После той грандиозной, оглушительной победы на Перекопе — когда турецкая армия, вернее, жалкие остатки турецкой армии, меньше чем треть её первоначального состава, в панике, в полном разгроме отступила к Дунаю, бросая обозы, пушки, знамёна, — Россия очень громко, очень убедительно заявила о себе как о великой военной силе.

Теперь её слушали. Теперь с её мнением считались при любом королевском или императорском дворе Европы — будь то Лондон, Париж, Мадрид или Вена.

«Этот Остерман…» — мысли от канцлере не покидали Румянцева.

Ведь именно Андрей Иванович добился того, что австрийцы выдвинули свои войска. Еще и описал, что Румянцев ничего не делал для этого. Но быстро взял себя в руки русский посол. Посмотрел внимательно на австрийского монарха, считывая, как сам умел и как подсказывал государь, о чем думает император.

— Согласно нашим договорённостям, нашим союзным обязательствам, — русский посол говорил мягко, но каждое слово ложилось тяжёлым камнем, — ваша императорская армия должна была выступить от Белграда уже больше месяца назад. Полтора, если точно считать. Но сделала она это совсем недавно.

Он сделал паузу. Так рвались наружу слова, что австрийцы, если бы не русская дипломатия, вовсе бы не вступили в войну, предав Союз. Но посол сдержался. Иначе, действительно, это был конец его дипломатической карьеры.

— И вот у меня, у русского посольства, возник естественный вопрос: не сложилось ли у вашего императорского величества каких-то непредвиденных сложностей? — Румянцев сделал паузу, давая словам впитаться. — Не остановились ли преданные вам войска, чтобы ещё немного… выждать время? Подтянуть обозы? Подвести отставшие полки? Дождаться более благоприятной погоды, может быть?

— Хватит! — Карл резко, жёстко оборвал его, не намереваясь выслушивать до конца пусть и слегка завуалированное, облечённое в дипломатические формулировки, но всё-таки прямое, откровенное обвинение. — Хватит мыслить намёками! Хватит этих дипломатических игр!

И действительно, не нужно было быть хитрым и прожжённым дипломатом, чтобы понимать очевидное: Австрия оттягивала, тянула момент вступления в активные боевые действия против турок так долго, как это было вообще возможно. Хотя если взять текст союзного соглашения, прочитать его дословно и просчитать все сроки, то выходило, что даже дольше, чем возможно. Фактически — нарушение договора.

Карл поморщился, потёр переносицу.

— Со дня на день, — он говорил теперь устало, без прежней бравады, — я жду победных реляций от моего славного, опытного военачальника, фельдмаршала графа Гвидо фон Штаренберга. Он опытный полководец. Он не подведёт. Скоро вы услышите о наших триумфах.