Падение Левиафана. Часть 2 (СИ) - Старый Денис - Страница 27

Однако тут же лицо его помрачнело, нахмурилось, взгляд стал тяжёлым, и весь облик приобрёл угрожающий, по-настоящему грозный вид.

Его большая, ярко выраженная нижняя челюсть — как у многих, слишком многих Габсбургов, отличительная родовая черта, которой они так нелепо гордились, но которую немало людей в Европе считали уродством, признаком вырождения, — заиграла напряжёнными желваками.

— Вы в чём именно пытаетесь меня обвинить, сударыня? — спросил он медленно, почти по слогам, и в голосе его зазвучала настоящая опасность. — Поясните ваши слова.

— Прошу… простите меня, Ваше Величество, — Елизавета на мгновение растерялась, опустила глаза.

Она зашла слишком далеко. Намекать императору на… на подобное… Это могло иметь последствия. Серьёзные последствия.

— Вам бы стоило попросить прощения за многое, — отчеканил Карл, вставая с кровати и начиная расхаживать по комнате. Слуги застыли ещё неподвижнее, если это было возможно. — За многое. И прежде всего за то, что вы так и не родили мне сына! Ни одного! И поэтому я вынужден — вы слышите? — вынужден принимать эту проклятую Прагматическую санкцию, унижаться перед всеми европейскими дворами, выпрашивать признание права моей дочери на престол, и готовиться к большой, кровопролитной европейской войне, которая неизбежно разразится после моей смерти. Когда стервятники слетятся делить австрийское наследство.

Он резко обернулся к жене:

— И знаете что, моя любезная Елизавета?

Карл резко поднялся с кровати, но предательски, с глухим хрустом подвели колени — старые, изношенные, больные, — и император невольно поморщился от острой, пронзительной боли. Боль, впрочем, тут же почти сошла на нет, притупилась, но лекарь, который находился здесь же, в покоях, в специально отведённой нише за тяжёлой портьерой, и наблюдал — как это было положено — за тем, как происходит супружеское соитие августейших особ, тут же, семеня, подбежал к своему повелителю. В руках у него уже был приготовленный флакон с настойкой и чистый платок.

— Прочь! Пойдите прочь! — Карл резко, раздражённо отмахнулся от назойливой помощи. — Мне ничего не нужно! Микстуры ваши уже не действуют. Придумайте что-то еще!

Лекарь отступил, кланяясь, но продолжал стоять наготове, с почтительно склонённой головой и встревоженным выражением лица. Император болел. Болел много и часто. И с каждым годом здоровье становилось всё хуже.

Карл выпрямился, превозмогая боль, и грозно, с тяжёлым укором посмотрел на свою жену, которая всё ещё сидела на краю кровати, безучастная, словно каменное изваяние.

— Вы хоть понимаете, — голос его стал глухим, почти надтреснутым, — что тем, что вы не родили мне сына, не дали мне наследника мужского пола, это именно вы, сударыня, обрекаете наших дочерей — ваших собственных дочерей! — на то безумие, на тот хаос, на ту кровавую бойню, которая начнётся ровно в тот момент, когда я умру?

Он сделал шаг к ней, и Елизавета непроизвольно отшатнулась.

— Я не хотел! Слышите? Не хотел такой участи для Марии Терезии, для Марии Анны, для маленькой Амалии! Я хотел, чтобы они спокойно, достойно выходили замуж, рожали наследников европейских престолов, чтобы наша священная кровь Габсбургов текла в жилах королей и принцев, чтобы династия крепла и процветала! А теперь… — Голос его сорвался. — А теперь моя старшая дочь станет мишенью для всех хищников Европы. Пруссаки, баварцы, саксонцы, французы — все они уже точат ножи, готовятся вцепиться в австрийское наследство, как стая голодных волков! И Мария Анна, или Мария Терезия окажутся в самом центре этой бури!

Император махнул рукой — устало, безнадёжно, словно отгоняя тяжёлые мысли.

Потом встал посреди комнаты, выпрямился, расправил плечи — и это был знак. Слуги, державшие картины, мгновенно опустили их на пол, отвернулись к стене. Другие слуги, молча, словно тени, появились из боковых дверей и принялись одевать императора. Накинули халат, подали туфли, поправили парик.

Там, в приёмной, за резными дубовыми дверями, недалеко от этой спальни, уже давно расположились нетерпеливые придворные, иностранные послы с депешами и меморандумами, военные с тревожными донесениями о том, что происходит южнее Белграда, на турецкой границе, где вновь неспокойно… Пора включаться в работу. Империя не ждёт. Дела не терпят отлагательства.

И, как ни странно, эта очередная неудача на поприще семейных обязательств, это унизительное фиаско парадоксальным образом приободрило императора, встряхнуло его, дало толчок. По крайней мере, придало чуть больше злости, чуть больше мотивации для того, чтобы он начал проявлять активность в государственных делах.

Если ещё и там показывать лень, вялость и несостоятельность в делах управления огромным, разношёрстным государством, то придворные, эти интриганы и карьеристы, начнут перешёптываться ещё активнее. Посмеиваться за спиной. Строить планы. А послы донесут своим дворам, что австрийский император выдыхается, слабеет, теряет хватку.

Нет. Этого допустить нельзя.

— И почему саксонец такой мужчина, что может хоть на смертном одре женщину осеменить? — когда император, не оглядываясь, не прощаясь, уже покидал комнату для супружеских свиданий, едва слышно прошептала императрица, глядя в пустоту. — А мне — вот такой…

Разумеется, она имела в виду ту нескончаемую, почти легендарную любвеобильность, которой славился по всей Европе польский король Август II Сильный, курфюрст Саксонский. Ходили упорные слухи, что он даже в болезненном, пожилом уже состоянии, в свои шестьдесят с лишним лет, способен на долгие, многочасовые акты любви. Что у него сотни бастардов. Что он не знает усталости в постели.

Елизавета горько усмехнулась. Какая ирония судьбы.

Глава 12

Вена

2 сентября 1726 года.

Александр Иванович Румянцев был одним из тех, кто находился в переполненной, душной приёмной у австрийского императора, ожидая аудиенции. Этот обычно рассудительный, невозмутимый, выдержанный сорокашестилетний военный и дипломат сейчас, что совершенно на него не походило, терял своё хладнокровие, нервно расхаживал взад-вперёд, то и дело сжимая кулаки до побелевших костяшек, и явно, очевидно для всех окружающих нервничал.

Раньше за ним подобных эмоциональных проявлений никто не наблюдал. Александр Иванович умел находить в себе силы подавить любое волнение, оставаться расчётливым, трезвомыслящим и абсолютно хладнокровным в любой ситуации — будь то перед лицом неприятеля на поле боя или в хитросплетениях придворных интриг. И уж тем более, перед свидетелями, придворными австрийского императора.

Но тот удар в спину, который последовал буквально несколько дней назад, этот подлый, коварный удар из-за угла, этот человек переживал как никогда ранее в своей жизни.

Хотя он почти никогда — за исключением коротких отпусков — не отсиживался в петербургских кабинетах или в своём родовом поместье, а всю свою сознательную жизнь, все свои лучшие годы положил на то, чтобы верно, преданно служить России. Отечеству. Делать это при нынешнем гиперактивном императоре Петре было невероятно, изнурительно сложно. Но Румянцев справлялся. Терпел. Служил.

Но всё же сложнее всего — горчайшая пилюля — было пережить то, что Остерман, этот холодный, скользкий немец, переиграл его. Обошёл. Обставил. Унизил. Причём сделал это тихо, без шума, почти элегантно.

Андрей Иванович Остерман, вице-канцлер Российской империи, когда несколько месяцев назад прибыл в Вену — якобы для того, как было публично объявлено государем, чтобы усилить дипломатический напор, придать больший вес русскому посольству, — достаточно быстро, буквально в первые же недели, сумел найти здесь нужных людей. Тех, кому можно дать взятку, тех, кто имеет доступ к императорским покоям, тех, кто шепчет на ухо Карлу VI.

Остерман действовал быстро, стараясь усыпить бдительность Румянцева, которого, по слухам, император был готов сильно возвысить, если бы миссия посла в Австрии, Александра Ивановича Румянцева была бы удачной. Зачем Остерману конкуренты? А ведь он — старая элита. И понимал лис этакий, что эта элита прямо сейчас сменяется абсолютно новыми людьми. Чего стоит только назначение на одну из ключевых позиций в империи нынешнего министра экономики Скорнякова? Кто он вообще такой?