Князь плесковский (СИ) - Мазин Александр Владимирович - Страница 38

И когда он вдруг убрал руку и велел уходить, Амая так ослабла, что даже встать не могла. И это оказалось к месту, потому что будь в ней силы, она бы сбежала. А сбегать ей никак нельзя. Братья не простят, если сбежит.

Амая вспомнила братьев, мир ее закачался и она вцепилась в руку купца, словно за перила подвесного мостика.

— Да что ты хватаешься? — Голос у него враз подобрел. — Что ж ты меня испугалась-то? Вот же глупышка!

Он сам подхватил ее руку прижал в гладкой своей щеке.

— Иль ты боишься другого? Был ли у тебя кто до меня?

Амая кивнула.

И вздохнула так… Будто всхлипнула.

А Вихрь кивку этому будто обрадовался, заговорил быстро, ласково:

— Меня не бойся, глупышка, я с девками ласков, хорошо тебе будет, взаправду хорошо…

И снова полез под подол и принялся гладить-наглаживать Амаины ножки и выше тоже да нежно так, что Амая даже расслабилась немного.

А пока Вихрь ее ласкал, Амая глядела на меч, что на краю ложа лежал. И думала…

Вихорек мог бы взять девку попросту, задрать рубахи, завалить на спину, но раз пообещал быть ласковым, то слово есть слово. Да и поглядеть на нее голышом хотелось и груди ее налитые в руках подержать, кожей кожу ощутить, запах ее вдохнуть живой, без примеси напитавшейся дымом и чадом ткани. Потому принялся снимать с нее сначала безрукавку из овчины, потом верхнюю толстую рубаху из грубой шерсти, за ней — исподнюю, льняную, пахнущую уже не очагом, а самой девкой, которая хоть и не помогала Вихорьку раздевать себя, но и не мешала: была, как расслабленная.

Раздевши девку, Вихорек прикрыл ее одеялом — чтоб не остывала: в комнате было не сказать, что жарко. Затем и сам принялся разоблачаться: снял куртку из тонкой крашеной кожи, кольчугу, потом шерстяную рубаху, которая под кольчугой пряталась…

Девка лежала, не шевелясь. Глаза закрыты, губы стиснуты.

Вихорек скинул последнее исподнее, скосил глаза на меч — близко ли? — и нырнул под шкуры.

Ах как хорошо вот так, с девкой! Ласкать, мять ее везде, чувствуя, как отмерзает закаменевшее нежнокожее упругое тело, как понемногу, невольно начинает отзываться на игру его пальцев, как острятся, встают под языком соски, трепещет горлышко и быстро-быстро стучит сердечко. Как ни хотелось Вихорьку поскорее вонзиться в тугое горячее лоно, но он терпел. И потому что обещал, и потому что знал: много слаще, когда девка хочет. И хочет более, чем он. Когда выгибается навстречу, трется о его живот курчавой жесткой шерсткой, мажет соком, дышит со всхлипом, давит пальчиками плечи.

Амая потерялась. Она забыла, почему она здесь, забыла себя. Вихрь и впрямь был как вихрь: не похож на всех, кто были с ней прежде, совсем не похож. А еще он был весь твердый, как дерево, нет, как железо. Ничего не осталось в ней, кроме как ощутить ту же твердость не только снаружи, но внутри. Желанно и страшно. Страшно, но желанно нестерпимо. Так, что горло перехватывало и казалось: еще миг — сердце разорвется и Амая умрет, так и не узнав, каково это, когда он — там.

И тогда тело Амаи само раскрылось, как надо, поймало мокрым лоном каменно-твердое навершие и выгнулось, нанизавшись во всю его длину, и дальше, дальше, до самого горла, выдавив наружу звериный грубый низкий рык.

И не стало Амаи, не осталось больше послушной и покорной родне единокровной, но не признанной отцом сестры от холопки-наложницы. Этой Амае лишь одна кровь была важна и нужна. Та, что распирала, разрывала ее изнутри.

Вихорек разжал хватку, и упал рядом, на спину, тяжело переводя дух. Эта кобылка была ему подстать. Устал, будто с Вильдом на мечах дрался. И бой тот был так хорош, что плевать, кто победил.

«С собой заберу, — подумал он, глядя на раскрасневшееся личико, облепленное влажными прядями и налитые выпуклые полушария грудей. — Вот возьмем татей, вернусь и заберу».

Тело было мокрым от пота и исходило жаром, несмотря на прохладный воздух. Мышцы расслабила усталая нега. В животе пусто и сладко. В голове ясно и звонко. Хорошо.

Усталость уйдет раньше, чем высохнет пот. Пустоте потребуется немного больше времени, чтобы заполниться, но и это займет не слишком много времени.

Вихорек закрыл глаза. Дыхание его было медленным и ровным, словно у спящего. Но он не спал. Размышлял. О будущем. О том, что он, Вихорек, хорош во всем, а будет еще лучше, когда он сравняется с отцом и щеки обрастут бородой. Станет ли он к этому времени конунгом? Станет, как же иначе? Сыну конунга зазорно не стать таким же.

Звук снаружи Вихорек услышал ясно. У него был слух воина, умеющий вычленять все, что несет опасность, а когда кто-то пытается двигаться тихо, это и значит — опасно.

Вихорек не открывал глаз. «Смотрел» ушами. Вот эти остановились. Не один точно. Двое или трое. Вот скрипнул ремень, зашуршал край дверной рамы, цепляя солому на полу. Дышат. Приглядываются. Точно трое.

Амая рядом напряглась, задышала чаще. Привстала, потянулась через Вихорька, прочертив сосками по животу. Это было приятно, хотя Вихорек уже все понял и знал, к чему она тянется. Славная девка. Храбрая. Такую в наложницы взять — хорошо. И еще хорошо, что завтра не надо будет еще одного скучного дня.

Хвала богам! Дали ему, что просил. Вернется домой, Тору овцу принесет.

Девка, ай, умница! Схватила меч. Верней, ножны. Огонь, девка! Точно с собой заберет.

Вихорек толкнулся спиной, стряхнул Анаю с себя, обняв ладонью оплетенную кожей рукоять. Девка вскрикнула испуганно, но схваченное не выпустила. Вот так же цепко она недавно хватала Вихорька за мужское.

Амая когда-то с лошади упала. Кобыла ударила задом, и вот Амая уже летит. Сначала вверх, потом вниз. И теперь так же вышло. Только уже не наземь, а на мягкое ложе.

— И что теперь, красавица?

Амая растерялась. Ножны остались у нее в руках, а вот меч — у него.

Вихрь стоял на полу. Голый.

Амая чувствовала его, когда любил. Чувствовала, какой он весь твердый. Но глазами его, такого, не видела. Перед взором ее все еще стоял тот, каким он был прежде. Гладкощекий пухлогубый юнец.

Он так и остался гладкощеким. Но кем угодно, только не юнцом. Свет сделал его резким и грозным. И очень красивым. Под кожей у него мышцы так и текли, так и играли, стоило ему хоть чуть пошевелиться. А по тому, как Вихрь держал меч, уверенно, спокойно, веса железного не чуя, и по самому мечу, гладкому узкому, играющему багровыми отсветами лампы, Амая поняла: ошиблись братья. Страшно ошиблись. Будь ее воля повернуть все вспять, она бы отговорила их. Сейчас, после близости с ним — точно. И не его жалея, а их. Нутром девичьим, помнящим его мужской меч, она знала: он возьмет их так же неотвратимо, как взял ее.

Как сие остановить, если братья уже стоят в дверях? Неужели не видят они, кто перед ними? Не видят, каков он? Не щенок, а матерый волчара, чьи клыки режут быстрей, чем дворовые псы успевают тявкнуть.

Пусть бы Амая, как договорено, прибрала его меч, ничего бы не изменилось. Да и не могла она (сейчас Амая это понимала) забрать меч. Это как у волка клыки из пасти вынуть. Только у мертвого можно, у живого никак.

Амая видела правду, братья — нет.

Стояли спокойно, не сторожась. Думали: чего бояться? Оружие его Амая не прибрала, так что с того? Их трое, чужак один, голый. А что меч у него, так у меньшого лук имеется, а у старших рогатины добрые, длинные, крепкие, Такие кабана остановят, а тут юнец.

— Бегите! — крикнула Амая.

Неужели они не видят, какой он?

То есть Амая подумала, что крикнула, а на самом деле просипела: перехватило натруженное криком горло.

— Отойди, сестренка, — сказал старший. Спокойно сказал. Не понял он, что перед ним смерть стоит. — А ты меч брось живо, на артачься! Не то убьем тебя!

— А брошу — не убьете? — поинтересовался Вихрь. — Или как с купцами плесковскими?