Князь плесковский (СИ) - Мазин Александр Владимирович - Страница 3

Я сие понимаю. Став и те, кто за ним — тоже. Потому условия хоть и выглядят солидно, но на самом деле — щадящие. Недостающее мы и сами добудем. Мечами. И с лихвой.

Нынче же моему хирду важнее базу иметь. Здесь, в Гардарике. Ну и титул князя-конунга лишним не будет, пусть даже и князя на договоре, избранного народным волеизъявлением.

Что именно народу волеизъявлять, оговорено загодя. Потому что выборы у нас правильные: решение большинства. Большинства тех, кто действительно заправляет в вольном плесковском княжестве.

[1] В сагах папу Эйрика называют также Энундом и даже Анундом, но я остановлюсь на имени Эймунд. Мне оно нравится, да и для повествования данное разночтение не принципиально.

[2] Ныне — Чудское озеро.

Глава 2

Глава вторая

Политика средневекового города

— Не скажу, что все здесь тебя хотят, — сказал мне вчера воевода плесковского ополчения. — Не любят у нас нурманов. Я сам их не люблю. Но ты — другое дело. Ты ж не только нурман, но и варяг. За тебя и Трувор и Ольбард слово сказали. А, главное, я сам я знаю, каков ты, а уж прочих вразумлю, Волох мне в том послух.

Годом ранее плесковского тысяцкого Става звали попросту: Ставок Пень. Но уже тогда он вполне успешно возглавлял здешнее ополчение, гордо именуемое ратью. Вот только ополчение оно ополчение и есть, как бы оно не называлось. Ратиться эта рать может разве что с такими же кое-как обученными ратниками. Еще смердов пугать или на стенах стоять, если стены достаточно высоки и крепки. Ставок Пень уже был уполномочен городской старшиной быть над этой ратью воеводой.

Почему он? Может, родня у него в городе сильная. А может как раз наоборот: не было за ним никого и городские кланы выбрали нейтрала, чтобы никто не получил преимущества.

В то время вникать в это мне было ни к чему, хотя и без того понятно: преимущество в первую очередь получал сам Ставок, ведь во время боевых действий в распоряжении Пня оказывалось несколько сотен пусть и слабо обученных, но бойцов.

Чтобы сразу внести ясность: Пень — это не обидно. Это основательность и крепость. Он и был таким: здоровенным, основательным и накрепко укоренившимся. Такой пень — большая проблема, если он растет посреди твоего поля. А вот если посреди чужого, то на нем вполне можно и посидеть и даже пообедать.

Ставок и был тогда таким пнем в общественном пространстве относительно молодой плесковской демократии.

Был.

Пнем.

А потом этот пень выдал мощный побег, превратившись в могучее древо в самом центре поля, с коего кормилась городская старшина.

А все потому, что Ставок Пень обзавелся вторым из важнейших политических аргументов: деньгами. Первый, сила, у него уже имелся как результат воеводства. Но это ведь только в сказках имеющие деньги уговаривают солдата им служить. По факту если ты сумел разбогатеть, значит сила у тебя уже имеется. Однако в мире, где деньги и власть еще не стали синонимами, настоящий воин, даже потеряв все ценности, по-прежнему богат. Навыки, связи, слава, все это отлично монетизируется. Но только если сила — твоя собственная, а не заемная. Когда Став уходил освобождать новгородцев от нурманов (по официальной версии), сила у него была заемная. Выданная на время городским руководством. А вот когда он вернулся, то отозвать у него полномочия стало намного сложнее. Потому что Ставок Пень только выглядел туповато, а на самом деле попросту изображал из себя «своего парня», завоевывая симпатии ратников. И завоевал. А почему бы и нет, если рать, даже не повоевав практически, обзавелась неплохой добычей. Это же идеально для бывшего смерда: хапнуть чужое без риска получить железо в организм. А еще Ставок активно завязывал правильные отношения с разными полезными людьми. И что особенно важно: с тем, к кому плесковичи бежали в случае проблем, с которыми не могли справиться. Ставок Пень сумел глянуться сначала изборскому воеводе, а потом, с его подачи, и моему тестю.

И последнее стало самым весомым аргументом для провозглашения Става тысяцким, то есть первым среди условно равных плесковских старшин. Нет, у каждого из этих уважаемых граждан, уже именовавших себя на новгородский лад вольными боярами, имелись и деньги и собственный воинский контингент. Но ведь именно тысяцкий рулил той частью городского ополчения, которое носило грозное имя плесковских ратников. И которые теперь, после упомятнутого выше «освобождения» Новгорода от нурманских захватчиков, готовы были идти за удачливым воеводой хоть куда.

Освобождать — это декларативно. А по факту: плесковичи рассчитывали немного прибарахлиться, под шумок пограбив новгородцев, которых не сказать, что любили. И им здорово повезло, что я тогда встал тогда между ними и хирдманами Скульда Сутулого. Наименование «ратники» только формально отделяло подчиненных Става от ополчения обычного — мужиков с топорами и рогатинами. Три десятка хирдманов уложили бы три сотни этих героев минут за десять.

Но — обошлось. И прибарахлились и шкурки свои сохранили в целости. А когда после тех событий на Ставка упал благосклонный взгляд моего тестя, князя Трувора, то стал Ставок Пень тысяцким Ставом, верным сторонником Трувора и моим фанатом.

Фанатом он, впрочем, стал раньше. Еще во время новгородского, так сказать, стояния, когда мы с ним обменялись ложками, и мой дар оказался существенно дороже. А если к ложке прибавить то, что я — ярл, зять Трувора, полноправный член варяжского братства и так богат, что могу три таких Плескова оптом купить, то вполне понятно, почему тысяцкий Став искренне болеет именно за мою команду.

— Многие шуметь против тебя станут, — предупреждал он меня по-дружески. — Но ты, княже, не серчай и в вече не встрявай. Большина за тебя будет. Кто за меня, кто за Трувора — все мы твои. А мы и есть Плесков. А кто против кричать станет, запомни таких и когда придут к тебе подлещиваться, а они придут, так ты им не верь!

Мог бы и не предупреждать.

С местным самоуправлением я знаком. Новгород научил. А тут наверняка еще хлеще. В Новгороде-то персональный укоротчик имеется, Рюрик. Причем с момента основания. А здесь город старый, древний, можно сказать, если учесть время основания поселения. И князей Плесков поменял с пол-дюжины только за последние пару десятилетий.

Хотя надо отметить, что в последние годы Плесков буквально воспрял. Стены новые, народу раза в два, а то и в три больше, чем было когда мы здешних в лоно князя Гостомысла возвращали. Тогда князь Рюрик еще Хререком-ярлом именовался, а я был простым дренгом в его хирде.

Ладога ослабла и Плесков воспрял. Связано это или нет, не знаю, да и какая разница? Окреп Плесков и соответственно расширил сферу интересов. Лапу наложил на все, до чего эта лапа может дотянуться. В первую очередь на большие озера, которые были интересны не только плесковичам, но и чуди всяческой, эстам, ливам, латгалам…

Потому и нужен Плескову свой персональный князь.

Да, так считали не все. Кто-то как раз с этой чудью и вел дела. Кто-то боялся за собственную самостоятельность или просто жадничал: ведь с князем и делиться надо и часть государственных функций придется ему передоверить.

Была, была оппозиция. Однако меня торжественно заверили: все схвачено. Князю — быть. И быть этим князем мне.

— Я на вече не приеду, — предупредил Трувор. — Иначе найдутся такие, кто станет меня в князья кричать. А так не должно. Кто за меня и без того твои, ведь ты мне зять, это всем известно. Потому те, кто за меня, за тебя встанут.

Итог: в самом Плескове конкурентов у меня не будет. А если со стороны появятся желающие вокняжиться, то перебьются. Мы сами их и перебьем. Мой хирд по здешнему уровню — великая сила. Даже если половина уйдет на Селунд зимовать, оставшейся с лихвой хватит. А если в состав защитников включить городское ополчение, уровень которого я намереваюсь подтянуть, то следующим летом могу хоть со всей своей командой в вик уйти: город будет в порядке. Таков был план.