Холодная война (СИ) - Алмазный Петр - Страница 50

— Что говорят американцы? — спросил Эттли.

— По нашим данным, госдепартамент готовит ноту протеста в Москву, — заговорил Мензис. — Формально для того, чтобы выразить озабоченность. Неформально — они пребывают в панике. Если Жуков сможет создать единую союзническую армию, мы окажемся перед фактом нового военного блока, который мы не сможем игнорировать.

— Мы тоже направим ноту, — сказал глава британского правительства, — но это не решит проблемы. — Он повернулся к главному разведчику, спросил: — Какую, по вашему, цель преследует Жуков этими учениями?

— Демонстрацию силы, — ответил тот. — Он хочет показать нам, что может собрать громадную европейскую армию, которая будет действовать как единое целое. Вкупе с ракетами, размещенными на Балтийском побережье, которые они вполне способны снабдить атомными боеголовками, эти учения дают нам понять, что с русскими нельзя не считаться.

Премьер-министр молчал, понимая, что угроза со стороны СССР не столько военная, сколько политическая. В британских колониях уже началось брожение. Даже Индия — эта жемчужина в короне его величества — все чаще поглядывает в сторону Советов.

— Ищите уязвимые места в этом восточноевропейском союзе, Мензис, — раздраженно проговорил Эттли. — Надо найти в нем трещину, куда мы сможем вбить клин. А мы пока тоже выразим озабоченность милитаризацией Восточной Европы, а также надежду на конструктивный диалог.

Берлин. 16–17 марта 1942 года.

Штольц и Шелленберг разошлись без лишних слов. Каждый знал, что делать дальше. Бывший начальник VI отдела РСХА отправился в контору Международного Красного Креста, где должен был честно отрабатывать свою легенду.

И он действительно работал. Проверял списки военнопленных, ставил печати, пил кофе с коллегами. Дважды его вызывали к начальнику — тот был доволен новым сотрудником и не задавал лишних вопросов.

Внешняя сторона жизни Вальтера Гринберга не только у британского резидента, но и у его сослуживцев по по МКК не должна была вызывать вопросов. Ничего особенного, обычный швейцарский чиновник, выполняющий рутинную работу.

Вечером семнадцатого марта Шелленберг вернулся в свою комнату в гостинице. На столе лежал конверт. Без обратного адреса и марки. Вскрыл его. Внутри записка: «Информация подтвердилась. Завтра, 12:00, кафе на Фридрихштрассе. Жду». Подписи не было.

В указанное время «Гринберг» был в кафе. Вольф уже сидел за столиком, перед ним стояла дежурная чашка кофе. Когда его «швейцарский» визави опустился напротив, британский агент немедленно перешел к делу:

— Ваша информация оказалась подлинной. Указанные грузы действительно прошли через указанные пограничные пункты. Это укрепляет ваше реноме в наших глазах.

— Значит, вы готовы работать со мной?

— Я готов дать вам шанс, — ответил Вольф, — но теперь мне нужно нечто более серьезное. — Он подвинул к Шелленбергу конверт. — Здесь — адрес. Завтра в это же время вы должны быть в указанном доме. Там вы встретите человека, который расскажет вам, что нужно делать.

— Что за человек?

— Вы узнаете, когда придете. Пока запомните, если вы провалите задание, то потеряете все. Если выполните — сможете начать новую жизнь.

Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет. 17 марта 1942 года.

Президент Рузвельт сидел в инвалидном кресле, слушая доклад начальника штаба Джорджа Маршалла. Карта Восточной Европы висела на стене, и на ней были отмечены все страны, участвующие в учениях.

— Они проводят масштабные маневры, сэр, — заговорил генерал. — Жуков лично координирует действия восточноевропейских армий. Мы получили данные о том, что они отрабатывают наступление на глубину до ста километров.

— И какова наша реакция, Корделл? — спросил Рузвельт у присутствующего государственного секретаря.

— Мы готовим ноту протеста, господин президент, — ответил тот, — но, боюсь, это не остановит русских. Они создают новый военный блок, и мы не можем этому помешать.

— А что говорят наши европейские союзники?

— Они тоже обеспокоены. Особенно французы и англичане, которые боятся, что Жуков может использовать эти учения как прикрытие для реального наступления на демократию.

— Это было бы безумием, — сказал Рузвельт.

— Возможно, — откликнулся Маршалл, — но Жуков не безумец. Он прагматик. И он показал нам, на что способен.

Президент подкатил кресло к карте.

— Мы должны усилить наше присутствие в Европе, — сказал он. — Перебросить дополнительные силы в Англию. Показать, что мы не собираемся уступать.

— Это может спровоцировать Советы, — предупредил генерал.

— Это также может их остановить, — ответил Рузвельт.

— Не забудьте, сэр, что у них есть атомные бомбы и ракеты, способные их доставить как минимум — к Лондону.

Полигон под Франкфуртом-на-Одере. 17 марта 1942 года.

По полигону пронесся гул. Танки завели моторы, высыпавшая из палаток пехота строилась в колонны. Прожекторы по условиям учений не зажигали. Части, которым предстоит отбить контратаку условного противника, должны были выдвинуться скрытно.

Почти в кромешной темноте рокотали моторы и лязгали гусеницы. Прикрытые колпаками с щелевидными визорами фары были единственными источниками освещения на полигоне. Не считая того, что должны будут сбросить бомбардировщики Сталина-сына.

Я вышел из бункера, поднялся на невысокий холм, откуда был виден центр полигона. Внизу, в темноте, угадывались силуэты движущихся машин. Для ориентации экипажей использовались комплекс «Дудка» и комплект светосигнальных подсветочных приборов.

Пехота двигалась цепями, растянувшись на сотни метров. Где-то слева, у лесной опушки, застрекотали пулеметы — это чехи отрабатывали отражение ночной атаки условного противника. Стреляли, понятно, по мишеням на стрельбище.

— Что со связью, Герман Капитонович? — спросил я у подошедшего Маландина.

— Работает штатно, товарищ маршал. Начальник связи Шабалин устранил имеющиеся недостатки.

— Хорошо. Что пехота?

— Польские батальоны вышли на исходные позиции. Чехи на флангах, венгры в резерве. Народная полиция ГДР закрепилась на плацдарме.

Внизу, на поле, начало разворачиваться основное действо. По сигналу с командного пункта венгерская артиллерия открыла огонь по установленным заранее мишеням. Снаряды рвались где-то в глубине полигона, освещая на мгновение темноту оранжевыми вспышками.

— Венгры бьют по площадям, — заметил начальника штаба. — Ночью точность падает, но они держат коридор.

— Это нормально, — ответил я. — Для первого раза неплохо.

В двадцать три сорок поступил доклад от чехословацких мотострелков. Они обнаружили условного противника на правом фланге и вступили в боевое соприкосновение. Я подошел к карте, разложенной на длинном столе, и посмотрел, где находятся их позиции.

— Передайте чтобы держали оборону, не давая противнику прорваться к центру.

Через десять минут польские танки пошли в обход — они должны были ударить во фланг условному противнику и отрезать ему пути отхода. Я слышал в наушниках голоса командиров, которые на нескольких языках координировали свои действия. Связь и впрямь работала.

К часу ночи учения достигли пика. Венгерская артиллерия палила холостыми, чехи отбивали атаки советских частей, поляки маневрировали на флангах. Немецкая народная полиция, закрепившись на плацдарме, держала центр. Все двигалось, все работало.

В два тридцать я отдал приказ на завершение активной фазы. Танки и пехота начали отходить на исходные позиции. Артиллерия прекратила огонь. На полигоне устанавливалась тишина, только ветер гулял по полигону и где-то вдалеке угасали последние отблески пожаров.

— Первая фаза ночных учений завершена, товарищ командующий, — доложил Маландин, когда я вернулся на КП. — Все части на позициях. Потерь нет.

— Хорошо, Герман Капитонович, — ответил я. — Завтра утром подведем итоги и перейдем к следующему этапу.