Абиссинец 1889. Том 3 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 52

Стоя чуть в стороне, я услышал, как Аркадий Игнатьевич наставлял Белозерова:

— Матвей Савельич, в рапорте укажешь, что разбойников обезвредили при содействии группы «ИСМАИЛ». Этого достаточно. Начальству доложишь только то, что видел сам, остальное я передам по своей линии.

— Бывай, Андрей. Береги себя, — сказал дядька, повернувшись ко мне.

Вскоре отряд дядьки, погрузив связанного стрелка и раненого китайца на подводу, ушел к Козловской. Мы устроили в оставшейся телеге Гордеева и Антипа Семеновича, оседлали лошадей и продолжили свой путь.

Бой отнял у всех немало сил. От прежней веселости не осталось и следа. Гордеев лежал на подводе рядом с патронными ящиками. Под голову ему подложили скатку шинели. Кровь удалось остановить, и оставалось надеяться, что Юдинцев поставит урядника на ноги.

— Правее бери, — хрипло наставлял он Горностаева. — Там колдобина.

— Вижу я, — ворчал тот с облучка.

Рядом с урядником сидел Антип Семенович, придерживая его за плечо. Сам объездчик отделался легче и уже немного оклемался. До станицы оставалось не больше версты, когда впереди из темноты нас окрикнули:

— Стой! Кто едет?

Передовой дозор встал, за ним Горностаев натянул вожжи, подвода остановилась, а следом и мы.

Из придорожных кустов вышел казак с берданкой на изготовку. Второй, похоже, прикрывал товарища из секрета.

— Учебная команда из Лончаково! — Белозеров выехал вперед. — Обоз сопровождаем.

— Матвей Савельич? — узнал его Минюхин.

— Я.

Казак опустил ствол и подошел ближе, разглядывая нашу процессию в тусклом свете фонаря.

— Господи ты Боже мой… Что с вами приключилось?

— Пострелять пришлось.

В Лончаково кое-где еще горел свет, несмотря на поздний час. Первым делом мы направились к нашему эскулапу, который, похоже, спать и не собирался.

— Осторожно снимайте! — распорядился он, едва подвода остановилась.

Гордеева перенесли в дом. Белозеров хотел остаться, но Юдинцев выставил всех за дверь: зрители ему сейчас были без надобности.

Антип Семенович остался на крыльце.

— Вам бы тоже к лекарю, — сказал я.

— Царапины, чего с ними станется, — отмахнулся объездчик. — Сперва Семена Афанасьевича пусть залатает.

Сюда же подоспел крестный, которого уже известили о возвращении учебной команды со смотра.

— Все вернулись? — спросил он.

— Все, — ответил Белозеров. — Гордеев только ранен, остальные целы, слава Богу.

— Целы они… На вас смотреть страшно. Вы же на двух подводах вернуться должны были?

— Одна ушла в Козловскую, Степан Анисимович. Вот. — Белозеров протянул записку дяди Аркадия. — Это Глебу Маркеловичу. А провизию мы сгрузили на сторожевом посту. Поутру хорошо бы за ней обернуться.

Овсянников ждал доклада в правлении: его тоже подняли по такому случаю. Мы отвели лошадей к коновязи и направились в кабинет. Антип Семенович пошел с нами. Белозеров попытался оставить объездчика у Юдинцева, но тот уперся.

— Вы из-за меня под пули полезли, а я и слова сказать не могу?

— Где Гордеев? — первым делом спросил атаман.

— У Юдинцева, — доложил Белозеров. — Пуля прошла навылет. Доктор сказал, жить будет.

Доклад с расспросами затянулся почти на час. За нарушение приказа досталось всем, но за нас вступился объездчик лесной стражи. Он рассказал, что случилось бы с ним, поступи мы иначе. Матвей Савельич доложил о Домбровском и людях дядьки Аркадия, назвав их, как было велено, группой «ИСМАИЛ». Сообщил о пленных стрелках, раненом китайце и найденных бумагах, отправленных в Козловскую.

— Откуда взялась эта группа? — Атаман мрачнел с каждой минутой.

— Не знаю. Но люди умелые, документы у старшего больно серьезные. Старшего Аркадием Игнатьевичем звать.

— Умелые они, твою ж…

Сопоставив все услышанное, Овсянников некоторое время мерил кабинет шагами.

— Уряднику Гордееву за нарушение приказа объявить строгий выговор. До выяснения всех обстоятельств от командования учебной командой отстранить. Пока пусть лечится. — Он дождался кивка крестного и продолжил:

— Вместе с тем личную храбрость Гордеева и его участие в спасении лесного объездчика представить в рапорте окружному начальству. Пусть там решают, было это храбростью или безрассудством.

Овсянников перевел взгляд на нас.

— Вы действовали по приказу урядника Гордеева, поэтому главная вина не на вас. — Он задержал взгляд на мне. — Громов, как прошел смотр?

Я достал из ранца ведомость и положил на стол.

— По итогам смотра всю нашу пятерку включили в сводную команду Козловского округа. Осенью предстоит смотр в Хабаровке. До того велено продолжать подготовку.

Овсянников пробежал глазами по ведомости и передал ее Кравцову. Степан Анисимович внимательно просмотрел на бумагу.

— Стало быть, не зря по канавам ползали.

— Не зря, — согласился Овсянников.

— Но не вздумайте решить, будто окружной смотр и одна стычка сделали из вас боеспособную команду. Учебу продолжить со всем тщанием.

— Есть, господин атаман, — ответил Прохор. — Все понимаем.

— Хорошо, если понимаете. Оружие привести в порядок. Завтра после полудня, как отдохнете, отправитесь на сторожевой пост за солью и крупой.

На этом разговор закончился. Овсянников оставил Белозерова в кабинете, остальных распустил. После такого дня мне хотелось одного: умыться и лечь спать.

До Успения жизнь шла своим чередом, если так вообще можно назвать жизнь на границе. Жители Лончаково привыкли всегда ждать опасности, а может, просто разучились жить иначе.

О киле пока пришлось забыть. Овсянников запретил снимать людей с пикетов и разъездов ради забавы и написал окружному атаману. Эпов его поддержал.

— Ничего, — сказал Прохор. — Кила от нас не убежит. Разберемся с этими лесными духами, тогда и козловским бока намнем.

На третий день после возвращения со смотра я впервые после ранения вышел на занятие вместе со всеми. Юдинцев разрешил понемногу нагружать руку, и задачи мне давали соответствующие.

Приходил и Овсянников. По его настоянию в подготовку добавили ночные занятия: пароли и отзывы, передвижение в темноте и кое-что еще.

Дважды нас поднимали по внезапной тревоге, и мы занимали заранее назначенные места у Гнилого Лога.

От дел в правлении меня освободили лишь частично. По-прежнему приходилось переписывать приказы, сводить донесения разъездов и вести ведомость патронов учебной команды. Парамон уже оправился, но Овсянников отчего-то продолжал держать меня при себе.

В редкие свободные часы я убегал на свой пай. Очертания будущего двора уже обозначились, сруб куреня поднялся почти до окон. Работали артелью, по очереди: сегодня у меня, завтра у Остапенко, послезавтра у Моренченко. Часть задатка мастерам уже выплатили, благо деньги имелись.

Я обходил стены, прикидывал, где сложить печь и какие сделать окна. От будущего крыльца до кравцовского заплота было рукой подать. И я снова вспомнил наш разговор с крестным, в голове опять ожил замысел хода между куренями.

— Ты сперва крышу над головой получи, а уж потом думай дальше, — наставлял Степан Анисимович, когда я снова сунулся к нему с этой задумкой. — У тебя вон что на носу, а ты землю рыть собрался.

О сватовстве дома говорили каждый вечер, словно вокруг больше ничего и не происходило.

Акулина Никитична распределяла обязанности, подойдя к делу со всей серьезностью. Пелагея собиралась печь каравай, гладила ручники, откладывала подарки. Один крестный казался невозмутимым, хотя я заметил, как он каждый вечер проверяет бутыль, предназначенную для рукобития.

Дружки тоже готовились. Прохор, Меренский, Олег, Илька и Моренченко почти каждый вечер собирались у нас во дворе и учили кубанские припевки.

Однажды вечером Илька подозвал меня и протянул десять рублей.

— Ты чего это, брат? — спросил я.

— Пять за помощь в продаже пушнины, так по правде будет. Еще пять от меня на подарок Саше.