Абиссинец 1889. Том 3 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 18

— Двигайтесь, девчата, у меня сегодня выходной. Пока до места доедем, я на сене вздремну, а там все сам вам и погружу. Тоже охота таежного медку испробовать, сейчас, наверное, и липовый пойти должен.

При последних словах он так выразительно зыркнул на Анну Григорьевну, что намек не понял бы только слепой. Нюрка за словом в карман не полезла. Чуть подалась вперед и с усмешкой ответила:

— Смотри, кубанец. Наш таежный медок густой да липкий. Набросишься с голодухи, увязнуть недолго. Как бы вместе с усами ни оторвали, да пчела в нос не ужалила.

Сашка хохотнул, ничуть не смутившись.

— А я, Анна Григорьевна, парень привычный. Где пчела злей, там и мед слаще.

Он запрыгнул в телегу и развалился на сене. Спать, конечно, и не думал. Всю дорогу, пока мы тряслись по тракту, а потом по лесной дороге к выселку, Моренченко без умолку травил байки: про Кубань, про лихих коней, про то, как на «Костроме» в шторм попали. Женщины то и дело заливались смехом, а я только улыбался, поглядывая на дорогу.

Так незаметно мы добрались до выселка. Высокий забор и крепкие ворота стояли так же, как мы их и оставили в прошлый раз. Саша отворила калитку, Моренченко помог распахнуть ворота.

То, что предстало глазам, радости не прибавило. Забор выстоял, но место, где во двор перемахнул незваный гость, видно было невооруженным глазом. Верхние жерди, с одной стороны обломаны, и все вокруг исцарапано когтями.

Дедовская пасека была разорена подчистую. Толстые бревна-колоды валялись на земле. Саша подошла к растерзанным ульям и тяжело вздохнула.

— Ну вот… Почитай, дедовой пасеки больше и нет, — тихо произнесла она. — Косолапый все разорил, ни одной пчелиной семьи не осталось.

— Не кручинься, Саша, — Нюрка подошла и обняла ее за плечи. — Главное, колоды целые. Их и заберем, а пчел разведем, лучше прежнего будет.

— Ваша правда, Анна Григорьевна, — поддержал ее Моренченко, спрыгивая с телеги. — Так, девчата, ступайте-ка в дом, наводите свои порядки. А бревна эти я сам перетаскаю. Нечего вам тут пыль глотать.

Женщины кивнули и ушли в курень, а мы с Сашкой остались во дворе. Я подогнал телегу поближе к ульям. Моренченко скинул черкеску, остался в одной рубахе, потер ладони и взялся за дело.

Силы в нем было немерено. Он подхватывал тяжеленные колоды и легко закидывал их в телегу. Одну, вторую, третью. Так, играючи, погрузил пять штук.

Когда Сашка нагнулся за шестой, самой крупной, из темной щели вдруг вынырнула шальная, чудом оставшаяся тут пчела. Потревоженная и злая, она с гудением метнулась прямо в лицо кубанцу.

Сашка с грохотом бросил колоду на землю и схватился обеими руками за глаз.

— А-а-а! Ах ты ж зараза полосатая! Чтоб тебя разорвало!

На шум из дома пулей выскочила Саша, а за ней Нюрка.

— Что случилось у вас⁈

Саша подбежала к Моренченко, убрала его ладони от лица. Пчела угодила точно под правый глаз. Место укуса уже краснело и успело припухнуть.

— Стой смирно! Не три! — скомандовала Саша.

Она присмотрелась, аккуратно подцепила ногтем жало и вытащила его. Потом метнулась к колодцу, зачерпнула ледяной воды.

— Нюра, неси из телеги узелок, там луковица была!

Пока Моренченко стонал и умывался холодной водой, Александра разрезала луковицу пополам и прижала срезом к зреющему отеку.

— Держи крепко. Сок луковый яд вытянет, иначе к вечеру глаз вообще открыть не сможешь.

Остальные две колоды Сашка догружал уже осторожнее, заглядывая в каждую щель, не уселась ли там еще какая зверюга. Всего в телегу поместилось восемь ульев. Когда он закончил и подошел к колодцу умыть руки, глаз его изрядно заплыл, превратившись в узкую щелочку на багровой пухлой щеке.

Нюрка вышла на крыльцо с мешком утвари, остановилась как вкопанная. Посмотрела на распухшее лицо кубанца, прикрыла рот ладонью, но не выдержала и звонко расхохоталась.

— Ой, не могу! Ну как, герой? Испробовал все-таки таежного медку? Сладкий? Я ж тебя предупреждала!

Моренченко, несмотря на боль и комичный вид, духом не падал.

— А я тебе так скажу, Анна Григорьевна: мед без пчелиного укуса, что казак без шашки.

Нюрка только покачала головой, продолжая улыбаться.

Вскоре девчата вынесли из куреня последние вещи. Саша погрузила на телегу несколько туго набитых мешков. Потом с особой осторожностью, завернув в чистые рушники, вынесла дедовские старообрядческие книги. Следом уложила иконы из красного угла.

Я помог увязать все добро веревками, чтобы не потерять на ухабах.

Когда мы выехали за ворота, она долго смотрела на удаляющийся курень и, вздохнув, повернулась ко мне.

— Знаешь, Андрей, — задумчиво проговорила она, сидя рядом со мной на облучке, — а ведь я хочу продать этот выселок.

— Продать? — удивился я.

— Да. Жить здесь одна все равно не смогу. Страшно, да и тоскливо больно. А земля тут хорошая, курень крепкий, дедом на совесть рубленый. За него хорошую цену дадут. А на вырученные деньги я бы в Лончаково свой небольшой дом поставила. Чтобы среди людей жить, ты как думаешь?

Я огляделся вокруг. Широкий плес Уссури совсем рядом. Дорога наезженная, ведет прямиком к дому Горючкина, а оттуда и до станицы рукой подать.

Вспомнилось, что говорил Урсати: выносить все за пределы станицы, землю под склады сдавать, постоялые дворы для транзитных, лес на шпалы, сено…

Место было золотое. Если чугунку начнут строить, здесь можно поставить пристань, харчевню, склады. И станице прибыль, и чужаки в самом Лончаково глаза мозолить не будут.

— Ты пока не торопись, Саша, — серьезно ответил я. — Место тут хорошее. Я об этом со Степаном Анисимовичем поговорю. Есть у меня одна мысль, которая и станице, и тебе лично большую пользу принести может. Глядишь, продавать и не придется.

Обратный путь прошел тихо. Моренченко, не спавший всю прошлую ночь, убаюканный скрипом телеги и разморенный пчелиным ядом, откинулся на пустые колоды и захрапел. Нюрка сидела рядом, изредка поглядывала на его распухшее лицо и поправляла съезжавшую на лоб папаху.

В Лончаково мы въехали уже ближе к вечеру.

Телегу подогнали прямо ко двору Анны Григорьевны. Моренченко принялся сгружать тяжелые колоды у забора. Когда с разгрузкой было покончено, девчата окинули взглядом фронт предстоящих работ. А дел тут хватало с избытком.

— Завтра с утра щелок разведем, полынью с можжевельником колоды хорошенько вымоем и окурим, — по-хозяйски рассуждала Саша. — Надо медвежий дух вытравить, иначе ни одна пчела туда не пойдет. Гнилушки вычистим, трещины глиной замажем.

Она повернулась ко мне:

— Андрей, я завтра к вам на баз приду. Степан Анисимович ведь не откажет? Если в ульях молодь завелась или рой отделиться надумает, мы их соберем и в эти колоды заселим. Вот и будет начало новой пасеке.

— Не откажет, конечно, — кивнул я. — Приходи.

Моренченко тем временем подошел к Нюрке, склонился к ней и о чем-то негромко пошептался. Анна Григорьевна поправила косынку и легонько пихнула кубанца в плечо, но улыбку не спрятала. Видно было, что общий язык эти двое нашли.

Сашка подмигнул мне своим единственным рабочим глазом.

— Ну, бывайте, станичники! Пойду я до своего постоя. Отсыпаться буду, а то глаз ноет, мочи нет.

Я попрощался с девушками, развернул Вьюгу и погнал телегу к нашему куреню.

Двор встретил меня тишиной. Ни нанятых манз, ни Олега видно не было. Я распряг кобылу, задал ей овса и подошел к забору, выглянул в сторону леса.

Вдалеке Олег, вооружившись длинным хлыстом, гнал с выпаса наше свиное стадо, а за ним бежала Татьянка и тоже размахивала небольшой веткой. Время шло к вечеру, и хрюкающая братия нехотя трусила к загону.

— Упахался, — выдохнул Олег, утирая лоб рукавом.

— А китайцы где? — спросил я, оглядывая недостроенный угол бани.

— Отпросились они сегодня у бати, — ответил Олег. — Сказали, рыбалка у них да охота по плану. Припасы свои пополнить хотят. Обещали, кстати, свежей рыбкой побаловать.