Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 37

— Ты убил духов у Врат, — сказал я.

— Я собрал урожай, — поправил Змей. Голос его шёл из всех трёх витков сразу, — четыре тысячи лет я собирал его по зёрнышку, лекарь. Сегодня я впервые взял амбар.

— Как? — спросил я.

Вопрос был правильный. Такие, как он, могут молчать о планах, но о себе, своём ремесле и своей исключительности они говорят охотно, если дожили до часа, когда прятаться больше незачем. Змей до этого часа дожил.

— Я умею то, чего не умеет никто в моём народе, — сказал он, и в голосе впервые прорезалось что-то живое. Гордость. — Я забираю силу с живых. Любой дух отдаёт Искру только смертью, таков порядок. Я беру её у живого по капле. Живой угасает после, тихо, от усталости веков. Четыре тысячи лет, лекарь. Цепочка тут, цепочка там, три угасших за столетие, пять за другое. Ваша черепаха читает сейчас свитки и складывает мои замыслы. Она сложит их верно. И опоздает.

— Зачем тогда фабрика? — спросил я. — Если ты умеешь брать сам, зачем машина Радулова и тысячи людей, зачем моя мать?

Кольца шевельнулись. Сытое, медленное движение, от которого снег между нами пошёл рябью.

— Затем, что людская Искра для меня, это сырое зерно, — сказал Змей, — её можно забрать, я забирал. Усвоить нельзя. Не тот помол, можно сказать. Духовская усваивается вся, но духов мало, и каждое угасание — это след, а я четыре тысячи лет жил тем, что следов не оставлял. Машина решала эту задачу. Радулов думал, что строит империю и копит для себя силу. Он строил мне кормовую фабрику. Два процента с каждого из тысяч незаметно, месяцами. А твоя мать была жерновом. Конвертером. Её тело двадцать лет перемалывало сырое людское зерно в тот помол, который я могу взять. Накипь, которую вы нашли у неё в голове и растворили, была не болезнью, лекарь. Она была моей мельницей. Радулов не знал. Ему в конце был приготовлена участь, как всякому, кто считает себя хозяином.

Я стоял на нижней ступени крыльца и слушал, как спокойно мне зачитывают устройство машины, которая двадцать лет перемалывала мою мать.

— Четыре тысячи лет, — сказал я, — и никто не заметил. Как?

— А кто должен был заметить, лекарь? — в голосе Змея прорезалось почти веселье, — заметить должен тот, кто расследует угасания. Расследует их Обвинитель. Меня назначили на эту должность три тысячи лет назад, я нёс её безупречно. Где беда, туда шлют Обвинителя. Я приходил на каждое своё пастбище с полномочиями дознавателя, скорбел, вёл записи и закрывал дела. Ваш Пакт связал народ правилами, и все время эти правила кормили меня с рук, лучшая охота, та, где егерь и волк ходят в одной шкуре.

Он говорил о себе охотно, и это было мне на руку.

— Фабрики больше нет, — сказал я, — мать умерла. Конвертера у тебя нет.

— Не будь его, меня бы здесь не было, — сказал Змей. — Твой сын, лекарь. Третье поколение программы, которую твой отец по неведению растил для меня. Расчётный максимум. То, что твоя мать копила двадцать лет, у мальчика само выросло за месяц, без машины. Совершенный инструмент. Помнишь, у реки я сказал: «Ты или твой сын?» Это не было угрозой, лекарь. Это был выбор инструмента. Ты отказался. Я выбрал за тебя.

Холод, стоявший в моей правой руке от запястья до локтя, к концу этой речи дошёл до плеча, и температура ноябрьского вечера была здесь ни при чём.

— Разговор окончен, лекарь, — сказал Змей, и кольца пошли, разворачиваясь. — Ты тянул время достойно, оно кончилось.

И в это время на двор упали тени от крыльев.

Они спускались с чёрного неба один за другим, снег во дворе загорелся отражённым светом.

Первым шёл Люмьер, от его крыльев по сугробам легли длинные золотые полосы. За ним, тяжело, всем весом, ударился о землю Ррык, лев, астральный след от его лап остался в снегу, невидимый для камер. Хорста спускалась медленно, никуда не торопясь: она была старше всех во дворе, включая Змея. Альдо сошёл последним из старших, без света и грохота.

А за ними падали те, кто вырвался.

Шипа, хромая на переднюю лапу, с разорванным ухом, но живая. За ней, трое малых духов Мурома, всё, что осталось от вызванных, я не знал их имён, только силуэты, ёж и две дрожащие, потрепанные птицы.

Айлы среди них не было.

Духи выстроились между Змеем и корпусом центра стеной. Старшие впереди, малые за ними, и я, стоя на крыльце за их спинами, впервые за вечер вдохнул полной грудью.

Вперёд вышла Хорста.

Она не задавала вопросов. Голос древней черепахи звучал ровно и неотвратимо:

— Реестры угасаний за четыре тысячи лет подняты. Каждая цепочка угасаний, Обвинитель. Все, без исключений. Свитки старших прочтены. Способ назван. Ты снимаешь силу с живых. Ты один такой в нашем народе.

Тишина после приговора стояла одно мгновение. Ррык у черты низко зарычал, рык шел к небу, ко всем угасшим за четыре тысячи лет, которых сейчас впервые назвали убитыми.

— Вы поздно додумались, — сказал Змей.

Сытое высокомерие существа, которое четыре тысячи лет считало всех вокруг едой и сегодня впервые сказало это вслух. Признание было получено при свидетелях, и больше в этом дворе разговаривать было не о чем.

Люмьер ударил первым.

Свет сошёлся в копьё и бил сверху, Ррык бросился снизу, с земли, и двор взорвался. Астральное пламя встало от сугробов до неба, воздух загудел так, что заломило виски, снег между воюющими вскипел, оставаясь для обычных глаз нетронутым.

Геройствовать с пустыми руками против существа, пережившего четыре тысячи лет, не входило в мою работу. Моё место было четырьмя этажами ниже, рядом с Никой и сыном, шестьдесят килограммов плюс семьсот граммов, которые ждали команды на выезд.

Я развернулся ипобежал в корпус, двери отсекли за спиной рёв, которого не слышал в этом городе никто, кроме меня.

В реанимацию я влетел с разгона и с порога увидел главное, трубки не было.

Ника лежала на приподнятом изголовье, бледная до серости, с кислородной маской вместо аппарата, и дышала сама. Меня она нашла глазами сразу, от двери.

— Экстубирована четыре минуты назад, — доложил Артём, — дыхание своё, давление держит на поддержке, сознание возвращается. Она слаба, командир. Очень слаба. Но она с нами.

Брифинг занял у меня десять секунд, и я уложил в них всё:

— Змею нужен наш сын. Здание он вскроет точно, это лишь вопрос времени. Единственное место, куда ему не пробиться, это наш дом под куполом. Забираем Нику с сыном и уходим. Сейчас.

— Машину номер один, ключи сюда! — Кобрук возникла в дверях реанимации без предупреждения, и голос главврача снёс все регламенты. — Реанимобиль снимаю с линии своей властью, все формальности на мне! Бегом!

Экипаж собрался без единого приказа.

— Она после наркоза, — Артём уже отсоединял стационарные магистрали и переводил всё на переносное. — Я её никому не отдам, еду сам.

Тарасов сгрёб реанимационную укладку, кислородный баллон и переносной монитор. Семён встал к каталке. Лена оттолкнулась от стены и пошла с нами. Она была бледная, шатающаяся, но остановить её не пришло никому в голову. Руки, умеющие держать сосуды, сегодня были нужнее всего остального груза.

Фырк прыгнул мне на плечо и вцепился когтями.

— Я пуст, двуногий, — сказал он мне в ухо, — в бою от меня толку, как от грелки. Ненавижу.

— Ты глаза и голос, боец. Работай тем, что есть.

Каталку мы катили бегом, лифт ждал открытым, Кобрук держала двери, и весь путь до гаража занял три минуты. Реанимобиль стоял распахнутый настежь, возле водительской двери разворачивалась сцена.

У аппарели нас догнала Зиновьева и молча вдвинула в салон термоконтейнер, остаток банка, две дозы крови и плазма, всё, что оставалось от утреннего запаса.

— Центр на мне, — сказал Шаповалов, он стоял у ворот гаража, и по его лицу было видно, чего ему стоит оставаться. — Здесь пациенты, и здесь мой пост. Довезёшь, позвони. Не позвонишь… — он не договорил и махнул рукой: — Довезёшь.

— Связь каждые десять минут, — добавила Кобрук, — гоните.

Коровин тем временем, молча, ладонью в грудь отстранял штатного водителя, без объяснений. Водитель посмотрел на его лицо и отошёл сам.