Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 36

Выдох прошёл по операционной один на всех. Маски стянуты, перчатки полетели в лотки, и Лена, сняв наконец руки с русла, просто сползла по стене на пол, села на кафель, вытянув ноги. Тарасов молча поставил рядом с ней стул, на который она пересела, и стакан воды, который она взяла двумя руками.

Гольдман оглядел операционную, стол, мониторы, бригаду, всё хозяйство, которому он полвека знал цену.

— Пятьдесят лет я стою у столов, голубчики, — сказал он, — сегодня я видел операцию, которой быть не могло.

Шаповалов стянул перчатки, бросил их в лоток и повёл плечами, разгоняя восемь часов неподвижного стояния. К столу он повернулся уже обычным, будничным заведующим хирургией:

— Разбор операции завтра в десять, явка бригады обязательна, материалы готовлю сам. А сейчас всем, кто не на вахте, отдыхать. Это, как выражается один мой коллега, пункт протокола.

— Спасибо, бригада, — сказал я, больше ничего говорить не стал, за меня всё сказали два ровных ритма на мониторах.

Из-под хирургической рубашки я вытянул шнурок, снял с него обручальное кольцо и вернул на безымянный палец. Металл был тёплым, за восемь часов у моей груди он прогрелся насквозь.

Я стоял у этих мониторов и смотрел на две кривые.

Ритм Ники шёл ровно, семьдесят восемь, синусовый, её собственный. Ритм сына шёл тоже ровно, сто сорок, чистый, без груза. Две жизни, которые утром лежали на одном столе под одним ножом, дышали теперь каждая в своём коридоре, и оба коридора были зелёными.

К подоконнику я подошёл, стянув маску, и слов у меня было приготовлено много, а вышло два:

— Спасибо, боец.

Фырк лежал на подоконнике пластом, без сил, распластав хвост. Но глаз он приоткрыл, и в глазу стоял прежний Фырк.

Я осторожно, одним пальцем, погладил его по спине, между сложенными крыльями. За два года я не позволял себе этого ни разу, субординация у нас с ним была строже армейской, Фырк стерпел, не открывая второго глаза, что было красноречивее любых благодарностей с обеих сторон.

— Сочтёмся, двуногий, — проскрипел он, — с тебя много гречки. Вагон.

— Вагон так вагон, — согласился я, — как ты?

— Пуст. Триста лет копил, ушло за час, и знаешь что? Ни одного ореха не жалко. Мальчишке скажешь потом, когда подрастёт, пусть только попробует вырасти неблагодарным, я ему лично… — он зевнул во всю пасть, качнулся на лапах. — Ладно. Отдышусь и полечу к Вратам, у меня там свидание с одной чешуйчатой мордой, я ему таких слов приготовил, что Устав покраснеет…

Он осёкся на полуслове.

Тело его поднялось с подоконника рывком, на все четыре лапы, шерсть встала дыбом от загривка до хвоста, глаза залило белым, без зрачка, без радужки, светящейся белизной, которой я не видел у него никогда.

— Двуногий, — сказал Фырк. — У Врат что-то происходит. Айла не долетела.

Глава 12

После этих слов в операционной никто не двигался.

Фырк стоял на подоконнике, вытянувшись в струну, глаза его горели сплошным белым, без зрачков. Он смотрел туда, куда не доставал ни один прибор этого здания, — по связи через два мира, к Вратам.

— Докладывай, — сказал я.

— Плохо, двуногий, — голос шёл с одышкой, каждое слово он выталкивал отдельно. — Айла вышла к Вратам ещё утром по лунному счёту. Привязь её жива, я это чувствую, но сама она не отвечает. Я потянулся дальше… — пауза. — Шипа и Ворон тоже не отвечают. Никто из явившихся на дознание не выходит на связь. Ни один, двуногий. Понимаешь? Духи, которые пришли к Вратам по вызову, замолчали. Так не бывает. На дознании, а это сплошные разговоры. А там тишина.

В блоке, где пять минут назад закончилась самая длинная операция моей жизни, стало очень тихо. Бригада слышала его голос, видела белые глаза и моё лицо. Шаповалов медленно стянул с шеи маску. Лена поднялась с пола, держась за стену.

Вывод из этой тишины я произнёс вслух, потому что он касался всех:

— Дознание было ловушкой. Духов вызвали к Вратам не для суда. — сказал я, — Змей собирает силу. Когда он её соберёт, он придёт сюда. Возможно, у нас очень мало времени.

Никто не спросил, откуда я это знаю, и не уточнил, кто такой Змей, после этого месяца в Центре не осталось людей, не знавших, от чего умирала жена главного врача этого Центра. Спросил только Шаповалов, о единственном важном:

— Что от нас нужно?

— Ника, — я уже шёл к дверям блока, бригада поднималась следом. — Она в реанимации, под седацией, на трубке. В таком виде её нельзя защитить, и увезти. Артём. Твоя вечерняя схема отменяется. Выводи её сейчас, форсированно.

Артём догнал меня в коридоре, стягивая на ходу колпак.

— Форсированный вывод после восьми часов наркоза и такой кровопотери, это риск, командир. Скачок давления, как утром, только на свежих швах.

— Знаю. Взвешивай сам, скачок давления под твоими руками или Змей над её койкой. Твоё слово, анестезиолог.

Артём остановился.

— Схему сжимаю, — сказал он, — седацию стоп немедленно, антидоты по протоколу, экстубация по первому самостоятельному дыханию, Лена у изголовья, если стоит на ногах. Через двадцать минут она будет дышать сама. Раньше не проси, быстрее не бывает даже у меня.

— Двадцать минут принято. Работаем.

В реанимации всё было спокойно, свет, кривые на мониторах, мерный ход аппарата. Тарасов уже стоял у койки, его успели предупредить. Артём занял место у дозаторов и пошёл руками по схемам, останавливая одни препараты, запуская другие

— До конца вывода считаные минуты, — сказал Артём.

Договорить нам не дали.

Звука не было

Давление разом легло на виски, тяжелый, древний голос, без единой интонации зазвучал в середине головы, минуя уши. Тем самым способом, которым глашатаи оглашают указы, только теперь указ был адресован не духам.

«Я пришел за потомком Лукумона».

Лена вздрогнула всем телом и схватилась за спинку койки. Фырк на моём плече припал на все четыре лапы, вжимаясь когтями в халат. Остальные, Артём, Тарасов, сестра у дозаторов, слов не услышали, но на мгновение все замерли. Ужас доходил и без дара, простым давлением на виски.

— Слышали? — тихо спросила Лена, губы у неё были белые.

— Слышали, — сказал я, — Фырк. Как далеко?

— Близко, — зубы бурундука стучали, он говорил сквозь них, — двуногий, он уже в Муроме.

Цель была названа открыто, на весь астрал, приговорённый весил семьсот граммов и спал сейчас под сердцем своей матери, в трёх метрах от меня.

— Продолжайте вывод, — сказал я Артёму, — по готовности. На перевозку, ждите команды. Я выиграю вам время.

— Илья… — начал Артём.

— Время, Артём.— сказал я, — Это единственное, что сейчас можно купить, и я знаю цену.

Я стянул на ходу шапочку и бросил у поста в урну. Я снял с плеча Фырка, посадил его на стойку у койки, между Никой и дверью.

Лифт шёл наверх долго, дольше обычного.

Двери приёмного я толкнул плечом и вышел в темноту.

Двор Центра был пустой, фонари горели через один. Посреди двора, между фонарями, лежал Змей.

Астральное зрение поднялось само, без команды, и я увидел его целиком. Он стал крупнее. У реки его кольца были толщиной с моё бедро, теперь каждое было толще фонарного столба, вся эта туша, сложенная в три витка, занимала двор от шлагбаума до крыльца. Чешуя переливалась глубоким, сытым блеском, и под каждой чешуйкой ходило свечение, которого раньше не было. Чужое свечение. Я знал теперь, чьё.

Для обычных глаз двор был пуст. Камеры Центра записывали снег и фонари.

— Лекарь, — сказал Змей.

— Обвинитель, — сказал я и спустился с крыльца.

Подходить ближе было незачем, я остановился на нижней ступени, руки в карманах халата. Один, без духов, без Искры в руке, там до сих пор стоял холод от кристалла. Оба мы видели это одинаково ясно.

Артём выводил Нику из сна, и каждая минута этого разговора работала на него. С существами такого возраста есть один надёжный способ тянуть время. Им нужно дать говорить о себе.