Абиссинец 1889. Том 2 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 8

Скинув свой зипун, я выскочил на самый урез обрыва и замахал им над головой.

— Эй! Сюда! На помощь! — заорал я, срывая голос на холодном ветру.

Пароход шел мимо. На палубе мелькали темные фигуры, но никто не смотрел в сторону тайги. Судно неумолимо проходило ниже нашего распадка, оставляя за кормой бурлящую пену.

Я продолжал орать, пока голос не сорвался в хрип.

Неужели белый дым слился с туманом? Расстояние росло. Пароход уже ушел саженей на сто вниз по течению. Я обессиленно рухнул на колени, понимая, что придется ждать следующего.

И вдруг над рекой раздался протяжный гудок.

Колеса стали замедлять ход, вспенивая плицами мутную воду. Судно пошло по дуге, медленно разворачиваясь к нашему берегу.

— Илька! Они нас заметили! Сюда идут! — крикнул я сорванным голосом.

С парохода кто-то закричал, но слов я пока не разобрал.

Плицы заработали в реверс, гася ход. Пароход замер саженях в двадцати от берега, борясь с течением Уссури.

На его темном борту я прочитал крупную надпись:

«Сунгача».

Глава 4

Станица на границе

На мостике застыла фигура капитана. Он внимательно разглядывал нас с высоты.

Матросы на палубе резво перекинули шлюпбалки за борт, и шлюпка на талях, визжа блоками, соскользнула в речную воду. Один за другим матросы сошли в нее по штормтрапу.

Четверо в полотняных форменных рубахах дружно налегли на весла. На носу шлюпки примостился рослый усатый унтер в суконном бушлате с золотыми нашивками на рукавах. В руках у него был укороченный карабин Бердана, направленный прямо на меня.

Впрочем, я его прекрасно понимал. Видок у меня был как у беглого каторжника, что тут поделать! Стою на берегу, в рваном тряпье, с ножом в руке, чистой воды душегуб.

— Эй, на берегу! — зычно, перекрывая плеск речной волны, гаркнул унтер. — Бросай нож, а не то пулю враз схлопочешь! И руки держи кверху, шоб я видел!

— Свои, братцы! Свои! — крикнул я и откинул нож в сторону. — Русские мы! От хунхузов ушли! Со мной еще один, раненый, из местных он!

Я поднял руки и осторожно стал спускаться по крутому глинистому откосу к воде.

Шлюпка ткнулась носом в прибрежный галечник. Двое матросов выскочили на берег, подтянули ее и вскинули винтовки.

Унтер тяжело спрыгнул следом и подошел, оглядывая меня с ног до головы.

— Свои, говоришь? — недоверчиво прищурился он. — А обряжен как макака закордонная. Кто таков будешь? Живо отвечай!

— Андрей Громов, из казаков, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Шел на попутном катере по реке. В Лончаково должен был сойти, там крестный мой живет. Купец с оказией подрядился ящики с пантами китайцам доставить, а там на нас засада была. Из живых только я да Илька, матрос с того катера. Остальных поубивали. Вторые сутки, как из плена вырвались. Стоянку тут соорудили, ждали какой пароход. Самим иначе не добраться до станицы, берег больно болотистый, а мы почитай без сил.

Унтер нахмурился, переваривая услышанное, и чуть опустил ствол.

— Громов, говоришь… А где второй, матрос который?

Я махнул рукой в сторону распадка.

— Там, на волокуше его сюда притащил. Идти не может, ребра ему крепко поломали. Если врач имеется, глянуть бы его надо.

Унтер кивнул своим. Двое матросов закинули винтовки за спины и побежали за мной.

Когда они увидели Ильку, укрытого лапником, недоверие мигом улетучилось. Вид у него был такой, что краше в гроб кладут: лицо бледное, дыхание тяжелое, прерывистое.

Матросы помогли спустить его к воде и переложили в шлюпку. Я забрался следом, уселся на банку. Только сейчас, когда мы оказались среди своих, напряжение, не отпускавшее меня все эти дни, начало спадать.

И сразу навалилась усталость. Пока надо было бороться за выживание каждую минуту, я еще держался. Теперь же организм будто понял, что можно не рвать жилы, и стал выключаться. Глаза сами собой закрывались. Тупая боль в кое-как перевязанных ранах уже почти не волновала.

Шлюпка быстро добралась до парохода. Возле трапа нас уже ждали. На палубе толпились любопытные пассажиры: купцы, чиновники, бабы в платках, еще кто-то. Все внимательно разглядывали нашу ободранную пару, переговариваясь промеж собой.

— Расступись! Нечего тут пялиться! — стал разгонять их унтер.

Тут же появился щуплый человек в очках, с саквояжем в руках. Врач опустился перед Илькой на колени.

— Господи помилуй, — пробормотал он, осторожно ощупывая ребра парня. — Тут живого места нет. В тепло его, быстро! Несите в свободную каюту!

Матросы подхватили Ильку. Я, слегка пошатываясь, двинулся следом. Оказавшись на ровных, чисто выскобленных досках палубы, вдруг понял, что и сам держусь на ногах из последних сил.

А запахи вокруг! Уголь, машинное масло и, Господи, свежий хлеб с камбуза. От последнего аромата даже закружилась голова.

«Эвакуация прошла успешно, выдыхай, Андрюха», — как-то совсем по-отечески прозвучал на задворках сознания голос Добрецова.

Мы с Илькой оказались в тесной, но чистой каюте. Эскулап времени зря не терял. Илька, очутившись на узкой кровати, прикрученной к полу, совсем затих, только слегка похрипывал. Врач достал из саквояжа блестящую никелированную коробочку. В ней лежал стеклянный шприц.

Он накрутил толстую иглу, смочил тряпицу спиртом, тщательно обтер металл, потом осторожно перевернул Ильку на бок. Тяжелыми медицинскими ножницами разрезал заскорузлую от крови рубаху и слои тряпок, которыми мы делали последнюю перевязку.

Освободив спину Ильки, врач быстро мазнул спиртом по коже, набрал из небольшой склянки желтоватую жидкость и заговорил, обращаясь ко мне:

— Так, парень, Андрей, кажется? Не бойся. Товарищу твоему сейчас камфору под кожу пустим. Сердце у него совсем слабо стучит, переохлаждение сильное. Надо поддержать, чтоб от болевого шока не помер. Ну-ка, придержи его за плечо.

Он всадил иглу Ильке под лопатку и медленно вдавил жидкость. По каюте разнесся резкий, знакомый с детства запах камфорного масла. Илька дернулся, громко выдохнул, но хрип в груди стал тише, а на щеках проступил едва заметный румянец.

— Вот и ладно. Пульс есть, жить будет, — хмыкнул врач. — Так, надо его поднять.

Мы помогли Ильке присесть. Только после этого врач окончательно срезал окровавленные лохмотья.

— Ну-ка, попробуй выдохнуть до конца, — велел он. — Сильнее. Весь воздух из груди, до капли.

Илька выдохнул. Врач тут же, кряхтя, принялся туго стягивать ему грудь широкими холщовыми полосами, фиксируя сломанные ребра.

Закончив, он вытер лоб тыльной стороной ладони и повернулся ко мне.

— Ну, теперь твоя очередь, помощничек. Скидывай свое отрепье, посмотрим, что там у тебя.

Я с трудом стянул через голову остатки рубахи. Врач шагнул ближе, всмотрелся в плечи и грудь, брезгливо поморщился.

— Эк тебя угораздило. Это что еще за художества? Смола?

— Живица, — глухо ответил я. — И мох таежный. Чем Бог послал, тем и лечились. В тайге аптеки не имеется.

— Лекари таежные, грех один, — проворчал врач, потянувшись к саквояжу. — Мох-то ладно, кровь держит. А вот смолу вашу теперь только скипидаром отмывать. Придется потерпеть, молодой человек.

Он смочил марлю резкой жидкостью и прижал к моей груди. Раны полоснуло такой болью, что я едва не вырубился следом за Илькой. Врач, однако, действовал осторожно: промакивал кожу, давал скипидару размягчить липкую живицу и отделял присохшие волокна мха.

Потом отбросил грязную марлю, взял свежую, смоченную в каком-то растворе, и стал бережно обмывать порезы. Вдруг замер, разглядывая раны в упор.

— Живучие же вы, Андрей, с твоим другом, — пробормотал он. — Другой бы от таких ран давно Богу душу отдал. А у тебя гной лишь сверху. Мох, похоже, хорошо вытягивал. Под ним уже затягивается, шить не придется. Ну-ка, снимай порты. Гляжу, и там кровь запеклась.