Абиссинец 1889. Том 2 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 19

Двор Агафоновых был добротным: высокий забор, большой пятистенок под тесовой крышей, амбар и конюшня в глубине. Я подошел и постучал в калитку.

Через минуту внутри лязгнул засов. Створка приоткрылась, и на меня выглянула миловидная румяная дивчина с толстой русой косой, перекинутой через плечо.

— Доброго здравия. Вам кого? — звонко спросила она.

— Доброго, красавица. Мне Любовь Игнатьевна нужна.

— Ну, я Люба, — смущенно потупилась девушка.

— Просили вам гостинец передать из Лончаково, — я достал холщовый сверток. — Сашка Меренский кланяться велел. Сказал, на Троицу в гости его ждите.

Щеки Любки вспыхнули. Она робко протянула руку за свертком, но тут дверь дома с грохотом распахнулась.

На крыльцо вышел здоровенный кряжистый казак в расстегнутом чекмене. Усы врозь, фуражка набекрень. Урядник Игнат Агафонов, похоже, собственной персоной.

— Это что тут за хороводы⁈ — рявкнул он. — А ну марш в дом! А ты кто таков будешь? В обход меня к Любке клинья подбиваешь⁈

Люба исчезла в доме. Урядник быстро спустился с крыльца, на ходу снимая с пояса нагайку.

— Ну-ка сюда иди, женишок. Много тут таких крутится!

Нагайка засвистела в воздухе. По движению руки я определил направление удара и пятиться не стал. Шагнул вбок и вперед, чутка разрывая дистанцию. Нагайка прошла аккурат рядом с правым ухом.

— Погодите дядька Игнат, — поднял я раскрытые ладони, — я к вашей Любе по случаю зашел, попросили меня ей гостинцы передать, так что с женихом вы поспешали.

Урядник замер и уставился на меня.

— Вон оно как… Ловкий ты, паря. Гляди, как ушел. А просильщику своему передай, чтоб сватов засылал, а не вот это все.

— Добре, передам.

— А сам-то, гляжу, не из пугливых. Чьих будешь?

— Громов Андрей, крестник Степана Анисимовича Кравцова из Лончаково.

— А-а.… — урядник убрал нагайку за голенище. — Ну бывай, Громов. И больше девку мне смущать не надо.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы тронулись в Лончаково. Ехали не спеша, обсуждая прошедший день. На полпути Макар натянул поводья.

— Тпру-у… Анисимыч, постойте тут покуда. Пойду петли утренние проверю.

— Давай, Макар, я с тобой схожу, — отозвался Степан Анисимович, спешиваясь.

— Андрей, за лошадьми пригляди. Вон к тому кедру кривому привязать можешь. Мы быстро.

Когда я привязал поводья к стволу, крестный и Макар уже скрылись в чаще. И тут моя чуйка забила тревогу. Стало слишком тихо. Только гнус монотонно зудел над ухом.

Гнедой тревожно всхрапнул. Следом запрядал ушами мышастый мерин Макара. Лошади занервничали, натянули поводья.

— Стоять, тихо-тихо, — попытался я их угомонить.

Но все три животины резко шарахнулись в сторону, кося глазами в кусты. Затрещали ветки, и из чащи, ломая кустарник, вывалились крестный с Макаром. Завьялов на ходу скинул с плеча тушку добытой в петле козы.

— Отвязывай лошадей, уходим! — крикнул крестный, сдергивая с плеча берданку.

Я кинулся к дереву, ухватился за натянутый повод. Гнедой попробовал подняться на дыбы, резко развернулся и сбил меня с ног крупом.

Поднимаясь, я уже понял причину и вытаскивал охотничий нож. Шагах в пяти, из темноты густых кустов, на меня уставились два блестящих желтых глаза.

Глава 8

Приемыш

Сжимая нож в правой руке, я вглядывался в эти глаза и понял, что тут определенно кой чего не сходится. Они были почти прижаты к земле, а вместо грозного рыка из кустов доносилось еле слышное шипение.

Завьялов, подоспев, вскинул берданку и направил ствол на зверя.

— Стойте, дядька Макар! Не стреляйте! — Я бросился к нему и ладонью увел ствол к земле.

— Андрей, охолони! — Зло процедил промысловик. — Шары свои разуй, это же тигр.

— Это котенок, дядька Макар, — выдохнул я и направился к кустам.

Медленно, я опустился на одно колено и раздвинул ветви. Передо мной, вжавшись в землю, лежал тигренок. Худой, кожа да кости, с грязной свалявшейся шерстью. На передней лапе запеклась кровь. Он попытался оскалиться на меня, но сил не доставало даже на это. Только и смог, что обнажить маленькие клыки, после чего уронил голову на лапы.

Слабый, изможденный, он не представлял никакой опасности для нас.

Макар убрал винтовку за спину, подошел ближе и хмуро вгляделся в полосатый шерстяной комок.

— Вот оно что… — протянул он, почесав шрам на щеке. — Видать, детеныш той самой тигрицы, чью лежку я давеча на Черном ключе нашел. Знать, не выжила мать, раз это чудо тут одно скитается. Ему бы сейчас молоко сосать, а он с голодухи на инстинктах к нам вылез. За ночь тут и околеть может.

— Я заберу его, — не раздумывая сказал я.

— Сдурел, Андрюха⁈ — Степан Анисимович шагнул вперед. — Ты в своем уме? На кой нам в станице такой зверь? Он хоть маленький, но это же тигр, и он вырастет. Станичники увидят, пересудов не оберёмся. Оставь его тут и дело с концом.

— Он не выживет, крестный, — обернулся я, глядя ему в глаза. — Погибнет же, к гадалке не ходи. Дай хоть пару недель его выхожу, окрепнет немного. Потом сам в тайгу снесу. Не бросать же сейчас этого котенка.

— Андрей, головой подумай. Это зверь лютый, только беззубый пока, — отрезал Степан Анисимович. — Я за тебя поручился, а ты удумал в станицу тигра тащить?

Я попытался еще что-то сказать, чтобы убедить крестного, но тут на мою сторону встал Завьялов.

— А пущай берет, Анисимыч.

Крестный аж поперхнулся:

— Ты-то куда, Макар⁈

— Куда-куда… Котенок этот сиротой остался. Один он тут, помощи ждать неоткуда. И Андрюха мать с отцом потерял. Вот, наверное, и не может просто взять и бросить. Пусть берет да мается, раз жалость взыграла. Все лучше, чем хунхузы его на снадобья разберут. А то и вовсе кто схарчит.

Степан Анисимович перевел взгляд с Макара на меня, потом уставился на свернувшегося клубком тигренка.

— Ох, чует мое сердце, хлебнем мы полной ложкой с твоими затеями, Андрей… Ладно. Бери своего приемыша. Но чтобы в станице о нем никто ни сном, ни духом. Узнаю, что болтаешь, сам утоплю.

— На вот, держи, — Макар достал из переметной сумы мешковину. — Заверни его.

Я расстелил ее на траве и осторожно положил туда тигренка. Котенок слабо пискнул, попытался дернуться, но быстро замер, видимо, почувствовав тепло.

Степан Анисимович перехватил у меня сверток. Мой гнедой, едва учуяв звериный дух, захрапел, занервничал и натянул повод.

— Полно тебе, Буран! Полно, не дури! — прикрикнул я.

Уселся в седло, намотал повод на кулак, осаживая мерина. Гнедой недовольно загарцевал, но все же смирился. Крестный протянул мне полосатого задохлика. Я прижал его левой рукой к груди, а правой удерживал Бурана.

В станицу мы въехали уже за полночь. На улице ни души. Только где-то на дальнем конце тихо подвывала собака.

Спешившись у ворот, крестный сразу махнул на амбар:

— В дом даже не думай тащить. Неси в амбар. Завтра поутру решим, что с ним делать, а пока молока дай, небось жрать хочет.

В амбаре было свежо. Когда глаза привыкли к темноте, я принес охапку сена, устроил в углу лежанку и положил туда найденыша. Собирался идти за молоком, но в проеме уже показался силуэт Степана Анисимовича. Крестный протянул мне глиняную крынку и плошку:

— На. Накорми зверя да сам спать ступай. Поутру дел много.

Я принял посудину, опустился на колени и отлил немного молока. Сначала тигренок никак не реагировал, отворачивал мордочку от незнакомого запаха. Но стоило осторожно ткнуть его носом в плошку, как сон мигом слетел с малыша. Он начал взахлеб лакать, разбрызгивая молоко вокруг.

Скоро пришлось подлить еще. Со второй порцией тигренок тоже расправился в два счета. Его впалые бока заметно округлились. Он потоптался чутка, свернулся калачиком и утробно затарахтел. Спустя пару минут притих и крепко заснул.

Я поднялся, собираясь уходить в курень, но малец вдруг заворочался на сене и жалобно всхлипнул во сне.