Абиссинец 1889. Том 2 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 18

Крестный выложил на стол лист, заверенный печатью и подписью атамана Огородника. Урядник изучил документ, почесал затылок и отодвинул лист в сторону.

— Да мы тут уж наслышаны о той истории. Выходит, это один из тех двоих, что уцелели на катере купца Фролова? Ну дела…

Он задумался.

— Знаешь, Степан Анисимович, рад бы помочь, но быстро сам ничего не решу. С таким делом вам прямиком к окружному атаману надо, к Петру Петровичу. Пойдем сразу, пока он на месте.

Семен Иванович постучал в тяжелую дубовую дверь и, приоткрыв ее, доложил о нас.

Кабинет окружного атамана был просторным, но прокуренным до рези в глазах. За массивным столом сидел Петр Петрович Эпов, крепкий жилистый казак лет пятидесяти с загорелым лицом и шикарными усами.

— Здорово дневали, Петр Петрович, — поприветствовал его крестный.

— Слава Богу, заходите, — пробасил Эпов, отодвигая бумаги. — Как там Денис Иванович поживает?

— Все путем-чередом.

— Ну рассказывай, с чем пожаловал.

Крестный начал повторять историю, которую минутой раньше выложил уряднику.

— Стало быть, это и есть твой крестник?

— Так точно, господин атаман, Громов Андрей Васильевич! — вытянулся я.

— Да не тянись так, Андрей Васильевич, — чуть хмыкнул Эпов. — Хорошо, что сами явились, Степан. Я уж собирался за твоим крестником нарочного посылать. Дело вышло нехорошее, оформить все требуется как следует. Приговор из Лончаково имеется?

— Так точно, Петр Петрович, — крестный положил документ на стол.

— Значит, рапорт от Огородника и бумага от лейтенанта Сапожникова с «Сунгачи» уже у меня. И уйдут они в Хабаровку не казачьей эстафетой, а на пароходе, что сейчас аккурат под разгрузкой стоит.

Крестный шагнул вперед:

— Петр Петрович, парня надо бы приписать по-людски. Документы все сгинули, я за него головой ручаюсь. Ему в учебную команду пора.

Эпов усмехнулся:

— Будет тебе, Степан. Я тебя давно знаю. Но гляди, отвечать за этого вьюношу тоже тебе придется.

— Так точно, господин атаман, — не моргнув глазом, ответил Степан Анисимович.

— Угу, — Эпов кивнул уряднику, замершему у дверей. — Давай, Семен Иванович, оформляй Громову бумаги.

Крестный повернулся ко мне:

— Ступай, Андрей, с урядником, оформляйся. А мне Петру Петровичу кой-чего с глазу на глаз рассказать нужно.

Эпов коротко кивнул.

Я вышел вслед за Семеном Ивановичем и притворил тяжелую дверь. Судя по всему, крестный решил доложить атаману про хунхузский импань. Наверняка хотел посоветоваться, как с ним быть и как при этом самому по шапке не получить. Но о чем они там говорили, оставалось только догадываться.

Мы вернулись к столу. Семен Иванович уселся, придвинул лист гербовой бумаги.

— Слушай порядок, кубанец, — глянул он на меня и продолжил уже приказным тоном. — Сейчас я напишу официальный запрос и отправлю в Хабаровку. Оттуда он уйдет в Благовещенск, а потом на Кубань. Там сверят по ревизским сказкам, что ты не в бегах да в уголовном сыске не состоишь. На этот срок выдам временный проходной билет. Справка о выяснении личности, но с ней из округа пока никуда не суйся.

— И долго эти бумаги туда-сюда мотаться будут?

Семен хмыкнул, бережно выводя строки.

— Долго. Полгода, а то и поболе.

Я взял плотную бумагу.

— А учебная команда? Довольствие как же?

Урядник ухмыльнулся:

— Губа, гляжу, у тебя не дура. Пока бумаги не выправятся, придется ждать. Степан Анисимович поди прокормит. И еще: оружие, пока личность твоя полностью не подтверждена, носить ты права не имеешь. Про огнестрельное говорю. Если с винтовкой какой разъезд тебя встретит, то вправе будет арестовать. Понял ли?

— Понял, — вздохнул я, убирая проходной билет за пазуху.

В этот момент подошел Степан Анисимович с задумчивым лицом.

— Семен Иванович, прекращай мне крестника стращать. Все сделаем по закону. Пошли, Андрей. Дела у нас еще имеются. Надо в церковь, на почту и на базар успеть.

Оставив коней у правления, мы пошли к деревянной Николаевской церкви. Стояла она на увале, выделяясь среди других строений потемневшим от времени лиственничным срубом. Мы переступили порог, и крестный направился к аналою. Там стоял батюшка, уже в годах, с седой окладистой бородой, в черной рясе.

— Благословите, отче, — Степан Анисимович чинно поклонился.

— Бог благословит, Степан, — отец Филарет привычным движением перекрестил крестного. — Какими судьбами в округе? Все ли здоровы в Лончаково?

— Слава Богу, батюшка, все живы-здоровы, — Степан Анисимович выложил на сукно несколько монет. — Вот от Дениса Ивановича Огородника тебе поклонение. Просил помянуть рабу Божью Марию. Да в станицу к нам зовет, заждались мы вас в Лончаково.

Отец Филарет тяжело вздохнул:

— Нехай Денис Иванович не кручинится. Помяну как положено. А в Лончаково к вам к концу июня выберусь, если Бог даст.

Он приметил меня у входа и вопросительно глянул на Степана Анисимовича.

— Крестник мой, отче, с Кубани приехал. Теперь в Лончаково осядет.

Крестный махнул мне рукой. Отец Филарет благословил и меня.

— Лицом ты юн, Андрей, — тихо произнес он, — а глаза уже не юнца. Многое, похоже, пережить тебе довелось. Давно ли исповедовался, сын мой?

— Давно, батюшка, — тихо ответил я.

Отец Филарет кивнул и посмотрел на крестного.

— Оставь нас, Степан. Пойди помолись покамест.

Степан Анисимович поклонился, отошел к иконе Николая Чудотворца и замер спиной к нам. Я опустился на колени у аналоя. Батюшка набросил мне на голову ленту епитрахили.

От него я почти ничего не скрывал. Рассказал, как за несколько месяцев в боях пришлось много врагов побить. Про память Добрецова, что появилась в Сагалло, говорить, конечно, не стал. Пока не стал. Отец Филарет слушал, не перебивая.

— Гнев праведный от ярости слепой отличить трудно, — тихо произнес он. — Оружие дано воину, чтобы слабых защищать, а не душу свою калечить гордыней да жестокостью. Сердце свое слушай, Андрей. Человека убить недолго, в бою такое случается. Главное, чтобы сердце твое не черствело и человечность в душе оставалась.

Батюшка замолчал, положил руку мне на затылок поверх епитрахили и прочитал разрешительную молитву, отпуская грехи. Напоследок я приложился к лежащим на аналое кресту и Евангелию.

— Ступайте с Богом, — напутствовал священник подошедшего Степана Анисимовича. — Будьте здоровы, а панихиду по Марии я отслужу в срок.

После церкви мы дошли до почтово-телеграфной конторы. Крестный принимал у почтмейстера казенные пакеты и газеты на все Лончаково, а я заполнил бланк.

«В Хабаровку, до востребования, Ивану Сергеевичу Назарову. Прибыл, жив и здоров, крестного нашел».

Почтарь пересчитал слова, включая адресные, и назвал сумму.

— Двенадцать слов, шестьдесят копеек выходит.

Своих денег у меня не было. Крестный, не отрываясь от разбора писем, молча выложил серебряную полтину и гривенник. Телеграфист сгреб монеты и защелкал ключом аппарата.

Выйдя на шумную улицу Козловской, Степан Анисимович хлопнул меня по плечу.

— Идем на базар заглянем. Негоже в гости с пустыми руками возвращаться.

Я нащупал в кармане бешмета сверток, перевязанный ниткой.

— Степан Анисимович, дозвольте спросить. Где тут двор Агафонова? Он вроде как урядником служит.

Крестный удивленно поднял брови.

— Агафоновых? Знаю, отчего не знать. А тебе-то Игнат Агафонов на кой ляд сдался?

— Да вот просили кой-чего передать… Дочке его, Любови Игнатьевне.

Крестный остановился посреди улицы, сдвинул фуражку на затылок и расхохотался.

— Ох, Андрюха, едва приехал, а уже к дочке урядника дорожку торить начинаешь? Ну пойдем, покажу тот двор. Только смотри, как бы Игнат тебе за твои посылочки нагайкой по спине не перетянул.

Он указал вдоль улицы.

— Мне еще на базар надо, кой-какой струмент прикупить. А двор Игната вон там, в конце, с резными воротами. Иди, передавай гостинцы, а потом встречаемся у правления, у коновязи.