Каникулы падающей звезды - Синякин Сергей Николаевич - Страница 95

— Может, это все-таки ошибка? — с надеждой спросила Зоя.

Павел промолчал.

Над расчетами сидели виднейшие специалисты, результаты их вычислений проверялись не один раз, и каждый раз результат был неутешительным. По расчетам Тифон должен был упасть в Атлантике вдали от суши, но это мало что меняло — ударная волна от падения должна была обойти мир восемь раз, а приливная волна в отдельных районах Земли должна была достичь высоты ста восьми метров. Все остальное сделают испарившийся в атмосферу океан и сажа от многочисленных лесных и технологических пожаров. Об этом не хотелось думать.

Дети прибежали запыхавшиеся и веселые. Глядя на них, Павлу хотелось заплакать. Он едва сдерживался. Напряжением воли он заставил себя беззаботно улыбнуться.

— Быстренько купаемся и одеваемся. После обеда мы едем кататься на каруселях!

— Ура! — снова закричали близнята, радуясь приятным сюрпризам, которые обрушивались на них каждый день. — А что мы будем есть?

— Я хочу шашлык, — закричала Лиза.

— А я — пахлаву! — подхватила Нина.

Они поднимались к поселку. Каменистые и невысокие горы грели проросшие травой бока под жарким южным солнцем. Над ними гулял ветер.

— Кто-то сидит, — сказала Зоя.

Павел посмотрел.

На круглом ноздреватом камне, опасно нависшим над крутым склоном, сидел человек. Сидел и смотрел в море. Павел подумал, что это, наверное, очень хорошо — сидеть вот так и смотреть в море. Потому что если в такие минуты человек один, значит, он и в самом деле одинок, и ему не надо заботиться о близких. Это было настоящим счастьем — быть одиноким в такие дни, и Павел позавидовал сидящему на скале человеку. Боль за других всегда обжигает сильнее, одиночество перед смертью — лучшее, что может подарить человеку жизнь.

— Папа, папа, ты купишь нам в городе мороженое? — хором закричали близнецы.

— Конечно, куплю, — сказал Павел, беря обеих за руки.

— Мне купят фруктовое! — тут же заявила Лиза.

— Подумаешь! — фыркнула Нина. — А мне купят такое... ну, знаешь, там еще на обертке пингвиненок с флагом в руке!

Они катались на каруселях, ели мороженое, ходили в кино и усталые возвращались на берег моря. Вечером они купались в бухте. Вода была чистая и спокойная, в глубине ее светились загадочные крошечные огоньки, и темнеющий мыс как никогда походил на хребет спящего в глубине зверя. Луна исчезла, теперь на дневном небе был виден лишь молочный серп Тифона. Павел попытался представить себе, как Тифон выглядит при наблюдении его в телескоп, на душе от этого стало тоскливо и пусто. Мысли о приближающемся конце света нельзя было выбросить из головы. Это все равно, что попытаться тридцать секунд не думать о черной кошке. Если ты поставишь себе такую цель, то обязательно будешь постоянно видеть такую кошку, ты даже сможешь рассмотреть ее зеленые глаза, острые коготки и клыки, выступающие по краешкам темногубого рта.

Зоя ночами плакала.

Павел выходил во двор, включал транзисторный приемник и вслушивался в голоса дикторов. Говорили обо всем. Кроме Тифона. Приближающийся астероид давно стал секретом Полишинеля. Тайну — особенно тайну такого рода — невозможно сохранить, рано или поздно о ней узнают, и будут передавать ее из уст в уста, какие бы запреты не налагали на ее распространение правительства.

Несомненно, где-нибудь пытались предпринять какие-то меры, лихорадочно отстраивали в шахтах убежища для избранных, запасались в них продовольствием — люди всегда сопротивляются неизбежному, покорность судьбе не в характере человека, даже упав в пропасть, он все равно будет пытаться взлететь. Но эфир в радиоприемниках был спокоен.

Прошел третий день. Близилась третья ночь.

Старый человек сидел на скале. Он даже не обернулся при звуке шагов Альтова.

— Если смотреть на море во время заката, — сказал он, не поворачиваясь, — то в тот самый момент, когда верхушка солнца скроется в море, можно увидеть зеленый луч. Говорят, что это сказочное зрелище. И еще говорят, что если в этот самый момент загадать желание, оно обязательно сбудется.

— Но солнце уже село, — сказал Павел.

— Я сижу уже вторую неделю, — сообщил старик, поворачиваясь, наконец, к собеседнику. — И ни разу его не видел. Возможно, что его можно увиден, только раз в жизни. Это ты купаешься в бухте с детьми?

— Я, — сказал Павел.

— Это ты хорошо придумал, — сказал старик. — Это ты правильно придумал. Даже последние дни должны быть радостными. Особенно для них.

Павел сел рядом со стариком на прогретый за день камень.

Где-то у горизонта небо смыкалось с водой, и их разделяла узенькая быстро угасающая полоска заката. В темнеющем небе выступили по южному яркие, хотя пока еще редкие звезды.

— Странно, — сказал старик. — Знаешь, о чем я думал последнее время? Я думал о человеческом эгоизме. Мы ведь искрение верили, что Вселенная создана под человека и для человека. Что мы незаменимый инструмент Мироздания. И вдруг оказалось, что Мирозданию на нас наплевать. А мы не более чем мелкие козявочки, паразиты, ползающие по телу планеты. Более обидной пощечины человечество еще не получало. Ты кто по профессии?

— Я был астрономом, — сказал Павел, криво усмехнулся и добавил: — До последнего времени. Собственно, нашей обсерватории принадлежат самые первые наблюдения Тифона.

— Ну, вы-то ни в чем не виноваты, — сухо сказал старик. — Вы только обнаружили эту дрянь и сделали необходимые расчеты. Если бы это не сделали вы, это обязательно сделали другие. Люди любопытны, и не одни вы разглядываете небо в подзорную трубу.

— Мы смотрим на небеса в телескопы, — поправил Павел.

— Да-да, конечно, — старик с некоторым любопытством посмотрел на него. — Конечно, в телескоп. Это я просто оговорился. Смотрите на небо в телескопы. И воображаете, что познаете Мироздание. А на самом деле вы разглядываете вчерашний день, даже не вчерашний, ведь свет идет к нам от других галактик миллионы лет. Звезды давно погасли, их уже нет, а вы рассматриваете и изучаете их вчерашний свет.

— Если бы Тифон был вчерашним светом! — вздохнул Павел.

— Да, — кивнул старик. — Простой каменный обломок, который вскоре изменит историю Земли. Земля останется, просто на ней не будет назойливых и всюду лезущих существ, какими были люди. Знаете, меня всегда поражала человеческая смерть. Еще вчера человек суетился, добиваясь чего-то в жизни, а сегодня он лежит в гробу равнодушный и отстраненный от окружавшего его мира. Все будет продолжаться, не будет только его. И неважно, кем он раньше был — бомжом или миллиардером. Смерть уравнивает всех. Вы меня понимаете?

Павел кивнул.

— Они забьются, как клопы, в свои убежища, — улыбнулся старик. — Может быть, кое-кто из них и в самом деле останется в живых. И, знаете, они пожалеют об этом. Ведь в суматохе гонки от смерти они обязательно позабудут о простом человеке. Они сочтут его недостойным выжить. Потом, когда все кончится, они выползут на свет. И увидят, что мир изменился, что их миллиарды ничего не значат. И тогда они поймут, что если хотят выжить, они должны пахать землю, сеять зерно, убирать навоз из-под оставшихся в живых животных. Жизнь в каменном веке ничуть не лучше смерти, особенно если ты привык к технологическим удобствам. А та Земля, которую они увидят после катастрофы, будет совершенно непохожа на ту, с которой они ушли под землю.

— И вы сидите здесь, раздумывая об этом? — удивился Павел.

— Поймали, — сказал старик. — Признаться, ни о чем подобном я не думал, все это я выдумал только сейчас. Смотрю, у вас плохо на душе, дай, думаю, сделаю приятное человеку.

В последний день они с утра отправились в бухту.

Вода в бухте была безжизненно пустой. Не было видно даже мальков — они жались ко дну. Павел смотрел на часы — казалось, что секундная стрелка стала стремительной, секунды стали бежать стремительнее, словно время торопилось завершить свои дела до падения Тифона.