Каникулы падающей звезды - Синякин Сергей Николаевич - Страница 94

— Что ты делаешь? — спросил Горцевер еще раз.

— Привожу в порядок свои дела, — сказал Альтов. — Господи, сколько хламу накопилось!

Пачки бумаги отправились в бумагорезку и просыпались вниз белым конфетти.

— Как ты можешь быть спокойным? — звенящим голосом возмутился Горцевер.

— Разве мое беспокойство что-нибудь изменит? — грустно усмехнулся Павел. — Что ты собираешься делать?

— Разве я могу пропустить ночные наблюдения? — удивился Горцевер. — Кажется, сегодня будет, о чем подумать. И не только мне. Буду смотреть до конца. А ты?

— Поеду домой, — сказал Павел. — А утром повезу детей на море. Мои близняшки давно мечтали о море. А папе всегда было некогда. Так вот, с сегодняшнего дня я свободен. Я увольняю себя с должности. Устрою детям каникулы. Вот так.

Горцевер снял очки и принялся тщательно протирать линзы. У него был вид, что он вот-вот заплачет, но это только показалось Павлу — Горцевер не заплакал. Без очков он смотрелся лучше и симпатичнее.

— А мне спешить некуда, — вздохнул он. — Знаешь, мне всегда не везло с девушками. Я их боялся. Даже в школе, я всегда боялся показаться смешным. Представляешь, я и объяснение в любви? И потом, в университете, я тоже их боялся.

— И напрасно, — сказал Павел. — Девушки любят стройных и красивых, но замуж чаще всего предпочитают выходить за умных. Если они и не станут богатыми, то могут добиться известности. Неизвестно, чего женщине больше хочется — стать богатой или быть женой известного человека. Ты напрасно боялся, Савик.

— Теперь уже поздно сожалеть, — Горцевер надел очки и снова превратился в книжного червя. — Ты не возражаешь, если я воспользуюсь твоими таблицами?

— Ради Бога, — Альтов встал. — Отныне здесь все твое и только твое. И все-таки я бы советовал тебе не оставаться в обсерватории. Езжай в город. Хочешь, я тебя подвезу?

— И что я там буду делать? — вздохнул товарищ. — Все будут заняты собой, своими семьями, им сейчас не до меня.

— Ну, возможно, кто-то решить провести эти дни в удовольствиях, — сказал Павел. — Или сними проститутку, они тоже мучаются от одиночества. Вдвоем вам будет веселей. Так ты едешь?

Горцевер подумал и печально кивнул.

— Знаешь, я останусь, — сказал он. — Зрелище обещает быть удивительным. Пожалуй, я все-таки посмотрю.

Лиза и Нина выбежали ему навстречу.

Они были в одинаковых футболках и коротких клетчатых юбочках, только банты в волосах были разные — у Лизы розовые, а у Нины белые. Вылетели, схватились за него и защебетали, наперебой рассказывая, что происходило в доме днем.

Зоя вышла из кухни и внимательно посмотрела на мужа. Павел заставил себя улыбнуться.

— Есть будешь? — спросила Зоя.

Павлу не хотелось есть, но он кивнул.

Она ничего не спрашивала, просто сидела напротив, подперев щеку рукой. В глазах ее был вопрос, впрочем, об ответе она уже догадывалась. Потому вопрос и не задавала.

— Пять дней, — сказал Павел.

— Еще никто не знает? — она легко вздохнула.

— Наверное, решили не сообщать.

— Может, все-таки обойдется? — в глазах ее продолжала жить надежда на чудо. — Сколько раз ведь пугали, и каждый раз ничего не случалось.

— Теперь это точно, — сказал Павел, глядя в тарелку.

— Что ты решил?

— Завтра возьмем машину и поедем к морю, — отодвигая тарелку, сказал Павел. — Пусть пять дней, но они будут наши.

— Господи, о чем ты думаешь! — всхлипнула жена. — Какие пять дней! Надо что-то делать! Надо что-то делать! Ты же мужик, придумай что-нибудь...

Павел встал из-за стола. Подошел к жене и обнял ее за плечи.

— Ну, что ты, маленькая, — тихо сказал он. — Что ты! Это судьба! Успокойся и возьми себя в руки, дети ничего не должны знать.

Лиза и Нина играли во дворе.

Альтов долго смотрел на них, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. В горле стоял горький комок, который он никак не мог проглотить.

— Завтра едем к морю! — улыбаясь, объявил он. — Собираться можете уже сейчас. Главное — ничего нужного не забыть.

— Ура! — хором закричали близнецы, карабкаясь ему на руки.

В эту ночь они с женой исступленно любили друг друга, словно пытаясь тем избавиться от мыслей о том страшном, что предстояло им всем пережить через несколько дней. Пытались и не могли избавиться. Ближе к утру, когда утомленная жена все-таки забылась во сне, Альтов вышел на балкон. Небо было чистым. Оно было усеяно звездами, и одна из них выделялась своим ярким беспощадным блеском. Собственно, она уже была не звездой, она выглядела круглой белой горошиной, и эта горошина приближалась к земле. Павел подумал о Горцевере — наблюдения последних дней и в самом деле обещали стать сенсационными. Жаль лишь, что результаты этих наблюдений докладывать будет некому. Он постоял на балконе, чувствуя, как в глубине его души закручивается тугая спираль невероятной тоски, которую делало острее ощущение собственного бессилия что-то изменить в происходящем. За балконом дремал мир. Он потягивался ветвями деревьев, он вздыхал грудью степей, он поскрипывал колесами бытия, прислушиваясь к тиканью миллионов часов и неторопливо просыпаясь. Мир еще не знал, что время, отпущенное ему, истекает, а дальше произойдет невероятное — исчезнут города, останутся без листвы деревья, выгорит степь, и все вокруг будет так, словно никто и никогда не сотворял этот мир, а так и оставил его куском обожженной глины, над которой царит тьма. И ничего, ничего нельзя было изменить. Тифону предстояло ворваться в земную атмосферу и разорваться, превратив поверхность планеты в кипящий ад. По улице шел дежурный троллейбус, подслеповато глядя перед собой желтыми глазами фар, попискивал где-то в высоте торжествующий нетопырь, продолжая свою кажущуюся вечной охоту на комаров и мошек, роняли на землю преждевременные плоды деревья, спешили по своим утренним делам редкие прохожие, и все это было обречено, всему предстояло кануть в огненном смерче через пять дней, которые отныне стали вечностью, когда-то дарованной людям.

Павел вернулся в квартиру.

Близняшки спали. В детской комнате был привычный беспорядок, а на стульях были развешаны платьица, колготки, футболки, блестели застежками туфельки — девочки готовились в поездку к морю. Павел постоял, глядя в их спокойные безмятежные лица и сдерживая мучительный крик, рвущийся из души, потом прошел на кухню, нашел в холодильнике початую бутылку водки и выпил полстакана жидкости — жгучей и горькой, как тоска, что поселилась в его душе.

Пять дней!

Он вернулся в постель, некоторое время лежал, глядя бездумно в потолок. От жены веяло теплом. В окно заглядывали звезды. Всю жизнь он смотрел на звезды, чтобы в самом конце научиться их ненавидеть!

Павел скрипнул зубами. Пять дней. И ничего не сделать, ничего не изменить.

Рядом тихо и осторожно всхлипнула жена, и Павел понял, что она тоже не спит.

Берег моря у Судака каменистый.

Вода в бухте была прозрачная и, если сидеть на камне неподвижно, можно было увидеть осторожных мальков, склевывающих что-то со дна. И еще можно было увидеть медленное колыхание водорослей на хребте рифа, начинающегося у скалы и извилисто уходящего в открытое море.

Они поселились в небольшом рыбачьем поселке и ходили купаться в бухту.

— Если смотреть внимательно, — сказал Павел, — можно найти камешек с дыркой. Его называют курим богом. Тот, кто носит такой камешек, всегда защищен от несчастий.

— Ура! Даешь куриного бога! — крикнули близнята и побежали его искать.

— Мне страшно, — сказала Зоя, глядя вслед дочерям.

На глазах у нее были слезы.

— Это лучшее, что мы могли для них сделать, — Павел лег на спину, закидывая руки за голову.

В пронзительно голубом небе бледно светились два серпа — один большой, другой значительно меньше. Первый серп принадлежал Луне, второй — приближающемуся Тифону. Он выглядел вполне безобидно, даже не верилось, что от него исходит смертельная угроза Земле.