Государь. Обратный отсчёт 3 (СИ) - Алмазный Петр - Страница 20

24 октября русские войска атаковали позиции англичан на Сапун-горе. Успех нам сопутствовал. В ходе ожесточенных боев англичане были фактически разбиты. Но тут им пришли на помощь французы Боске, силы которого должен был сковать отряд Горчакова. А наш генерал ограничился лишь демонстрацией. Боске, раскусив его намерения, бросил в бой отборную пехоту зуавов. Сражение было проиграно.

— Ладно Инкерман, но что потом? Почему не воспользовались критическим положением союзников после ноябрьской бури? Где регулярные вылазки против коммуникации, связывающей Балаклаву с лагерем союзников? У нас казаки закончились?

— Командующий не счел нужным… — принялся толдычить Горчаков, и его поддержал энергичным мычанием барон Дмитрий Ерофеевич Остен-Сакен. Оба старички, оба полные генералы. И оба — полные ничтожества.

— Молчать! Ты, Петр Дмитриевич, — генерал от инфантерии, а ты, барон, — генерал от кавалерии. Как вы не нашли в себе мужества направить адмирала на путь истинный, как подобает сухопутным военачальникам? На вас вины не меньше, чем на нем! Если не служебной, то моральной.

Я обвел тяжелым взором всех генералов.

Застыли в молчании, не смея сказать ни слова. Заранее знали, что раздачи слонов не избежать. Если самым старшим прилетело, то и остальным несдобровать. В глазах у всех читалось одно — Господи, пронеси!

Бросаясь обвинениями в адрес генералов, я прекрасно отдавал себе отчет, что главный виновник — Николай. Это он превратил их в такие пустоцветы. Старшие генералы прошли Отечественную войну и все кампании последних тридцати лет. Переходили Дунай и Балканы, брали Карс и Эриван, штурмовали Варшаву.

Когда все треснуло, что на это повлияло, что император сделал не так? Когда слишком много воли дал строевому командованию?

Иногда мне казалось, что погибни Николай в Грузии в 1837-м, когда его коляска чуть не сорвалась в пропасть, и он вошел бы в русскую историю царем-победителем, как лучший монарх.

Он так мечтал возвеличить Россию и все похерил. Все!

Я тряхнул головой. К черту сантименты — работать надо.

Тут ломать ничего не надо. Нельзя сломать то, чего нет. Все предстоит строить с нуля. Лишь бы не путались под ногами.

— Ваши высокопревосходительства! — обратился я к Остен-Сакену и Горчакову. — От руководства войсками отстраняю. Вот мое решение. Вместе с адмиралом Нахимовым образуете временную военно-судную комиссию. И рассмотрите в ускоренном порядке следующие дела…

Остен-Сакен, закатив глаза — того гляди хлопнется в обморок, — выдавил:

— Пал Степаныч не адмирал…

«Просил подкреплений, а меня подкрепили ерофеичем», — зло сострил про Остен-Сакена Меншиков. Честный, принципиальный и… пустой как барабан. Вся оборона Севастополя держалась исключительно на Нахимове.

— С сегодняшнего дня — адмирал! — отрезал я. — Итак. Вам поручается рассмотреть дело князя Меншикова и вынести вердикт: виновен ли он в преступном небрежении своими обязанностями? Не замышлял ли предательства сдать Севастополь? Отчего создал неразбериху в управлении войсками? Почему упустил столько возможностей, несмотря на мои неоднократные понукания действовать решительно?

В таком суде не было ничего необычного. Вспомнить хотя бы дело Александровского Комитета о раненых. В 1853 году там вскрылись страшные злоупотребления, многолетнее воровство денег у инвалидов войны, фальсификации документов. Главный фигурант, некто Политковский, выкрутился, скончавшись от скоропостижного разрыва сердца. В итоге, под суд пошел весь Александровский комитет, составленный из старых адмиралов и генералов. За недогляд.

Легко отделались, если честно. С командующим Крымской армией будет иначе.

Поручая Горчакову и Остен-Сакену судебную расправу над Меншиковым, рассчитывал одним выстрелом убить двух зайцев.

Во-первых, вышибая их из командного звена переводом в военный суд, расчищал поляну для Лабынцева. Руководство Крымской армией нуждалось в серьезном обновлении, а это процесс сложный, чреватый вспышкой борьбы разных кланов. Меньше всего мне было нужно, чтобы сейчас начались дрязги, подсиживания, интриги, постоянные ссылки на старшинство.

Во-вторых, расправиться с неугодным Меншиковым руками его подчиненных — это же гениально! Землю будут рыть, чтобы его закопать и тем самым обелить свое имя в глазах потомков. Мне требовалось избавить Россию от светлейшего князя, про которого умница Кони напишет: «Меншиков был храбр в защите крепостного права и застенчив с неприятелем». Тем легче будет потом проводить освобождение крестьян.

Эти его точно сдадут с потрохами — к гадалки не ходи. Вон как глазки загорелись.

Чтобы взбодрить всю генеральскую братию, решил, что не грех и генерал-лейтенанта под нож пустить. Есть тут один. Заслужил.

— Кирьяков!

— Я! — гаркнул молодцевато Василий Яковлевич, выпячивая грудь.

— Не ты ли под Альмой пообещал с одним батальоном шапками забросать неприятеля и как кур перестрелять на подъеме с моря? А в итоге сбежал, бросил вверенные войска левого фланга, будучи пьяным?

Внешняя бравада генерал-лейтенанта дала трещину, взгляд заметался.

— Арестовать! Временной судебной комиссии принять к производству его дело. Наказать по всей строгости!

— Генерал, вашу шашку, — озадаченно протянул руку Семякин и кликнул часового.

Пока растерявший молодцеватость Кирьяков дрожащими руками рвал портупею, остальные генералы возбужденно переговаривались.

— Интересуетесь, кто на место Меншикова? Полагаю, представлять вам генерал-лейтенанта Лабынцева нет смысла? Все его знают?

Бравый «кавказец» изобразил нечто вроде книксена и с вызовом уставился на офицеров.

Зал взорвался негодующе-удивленными шепотками. Все ждали объяснения моего выбора.

На самом деле все просто. Мною давно выбрана точка будущей атаки, способной изменить судьбу кампании 1855 года. Место под Севастополем, где помощь Лабынцева может оказаться бесценной. И где нас никто не ждал.

Глава 8

От меня ждали объяснения насчет Лабынцева, а получили другое.

— Генерал Кирьяков — это вершина айсберга, господа. Меня сильно беспокоит хаос, в котором пребывает Крымский полуостров.

Меня не особо услышали. Решили, что стружку снимаю, жути нагоняю и скоро все вернется на круги своя.

Напрасно. Я был настроен решительно. Только экстраординарными мерами смогу переломить ситуацию. Чекистскими. Но без расстрелов. Такого в эту эпоху не поймут.

А жаль. Пара-тройка смертных приговоров с немедленным приведением в исполнение у стенки очень быстро отучила бы воровать у воюющей армии. Свинцовые примочки — лучшее средство от липких пальцев.

Кто знает: начни Николай после дела Политковского генеральские головы рубить, может, и остановились бы безобразия? Скандал был, страху навел и… Полгода крепости генералу от инфантерии и генерал-адъютанту Ушакову за недогляд. Остальные отделались легким испугом. Чему тогда удивляться?

Царь добрый, царь простит…

Ага, размечтались. Пример с Меншиковым и Кирьяковым научит вас свободу любить, господа генералы!

Они еще этого не поняли. Известие о перспективах Лабынцева так поразило благородное генеральское собрание, что не обошлось без тихой матершины. Все были выбиты из колеи и слушали вполуха дальнейшие мои распоряжения.

А послушать-то стоило! Я серьезно менял всю структуру командования.

Начал, разумеется, со штаба.

На пост его начальника мог иметь серьезные виды генерал-лейтенант и генерал-адъютант Павел Евстафьевич Коцебу. Этот полутораметровый карлик, всегда вылизанный, приглаженный, незаметный на фоне здоровенных генералов, был, как ни странно, бессменным начальником штаба Отдельного Кавказского корпуса с 1837-го, а потом Дунайской армии. Казалось бы, огромный опыт.

— Только почему-то, пересидев четырех кавказских наместников, репутацию заработал «громоздкую» и перелома в борьбе с горцами обеспечить не смог. Слишком прогибчивый, — так заранее предупредил меня Лабынцев, сталкивавшийся с Коцебу по долгу службы на протяжении двадцати лет. — Но усидчивый. И в делах чернильных дока.