Государь. Обратный отсчёт 3 (СИ) - Алмазный Петр - Страница 17

И он ко мне присматривался. И в своей манере грубил. Специально нарывался?

Я проигнорировал его выпад насчет раненых и спокойно ответил:

— Спешу я, Иван Михайлович, чтобы генерал Хрулев ошибки не совершил. Если он сегодня-завтра не атакует Евпаторию, послезавтра будет поздно. К берегам Крыма плывет корпус Омер-паши. Пока у него преимущество в людях. 19 тысяч против двух небольших отрядов моряков — английского и французского — и вспомогательного турецкого корпуса числом в 15 тысяч. А прибудет еще двадцать. И с артиллерийского поддержкой союзного флота Евпатория станет крепким орешком. Кровью умоемся, но не захватим.

— Отчего ж не послали ему приказа?

— Послал. По моим расчетам, он его сегодня должен получить. Успеет ли? Да и гложат меня сомнения. Не хочу бросаться обвинениями, но сколько моих указаний было проигнорировано командующими? Замучаюсь считать. Меншикова с ноября пинал, а все, на что князь сподобился, это собрать Евпаторийский отряд. Два месяца собирал. А что сделал, когда разразилась ужасная буря, обрушившаяся на флот и армию союзников? Ничего. Между тем положение у них отчаянное. Но скоро все изменится. В Крым плывут корабли с пополнением, припасами и теплой одеждой.

Когда я сказал об ужасном положении англичан и французов, то нисколько не преувеличил.

Зима выдалась в Крыму холодная, снежная. На лысых горах вокруг Балаклавы дров не заготовить. Виноградники греков, живших там до войны, давно извели, все деревья и кустарники пошли в топку. Чтобы вскипятить чай, из мерзлой земли выкапывали корни.

Не привычные к холодам европейцы умирали от холода в своих палатках, не имея возможности по нашему образцу выкопать землянки. Стройматериалов не было.

Холера. Они притащили ее с собой из Болгарии, и она не хотела отступать.

Боевая активность замерла. Чтобы хоть как-то обогреться, солдаты раскапывали наши могилы, чтобы разжиться русскими сапогами. Кутались в рванье, напоминая наполеоновскую армию под Березиной. Офицеры еще как-то выживали, а вот рядовые держались из последних сил. На одном упрямстве. И все жутко завидовали шотландским гвардейцам из-за их мохнатых шапок.

А еще голод. Настолько сильный, что крысы стали деликатесом.

В британском лагере боевой дух упал ниже плинтуса. «Ростбифы» спали в траншеях вместо того, чтобы стоять на посту. Участилось число перебежчиков — верный индикатор положения отряда.

Все началось с гибели влетевшей по дурости в капкан легкой кавалерийской бригады под Балаклавой. Цвет британской аристократии тогда полег под картечью и саблями наших гусар (на самом деле это миф, пиар-кампания — под Балаклавой большей частью погиб навербованный сброд, но британцы поверили). Скорбящая Англия осыпала упреками свою армию.

Далее неудачное для нас Инкерманское сражения в октябре. Тогда королевских стрелков здорово потрепали. От поражения их спасло только прибытие французов генерала Боске. Почти три тысячи убитыми и ранеными у англичан, включая 9 генералов. Нападки британской прессы с оскорблением в адрес офицеров.

Потом ноябрьская буря. Корабли с теплой одеждой, продуктами и фуражом для вьючных животных пошли на дно. К злости и разочарованию солдат добавились холод и голод.

Тыловая служба очень быстро оказалась дезорганизованной. Дорога из Балаклавы превратилась в подобие нашей, от Перекопа до Севастополя. Картина практически один в один. Трупы животных, умерших от бескормицы, и вереница бредущих под проливным дождем носильщиков, еле переставляющих ноги в бездонной грязи. «Тропа смерти» — так ее назовут газеты.

Ужасные лишения скоро вызовут цингу. Еле живые англичане нам точно не противники.

Все это я растолковал Лабынцеву.

— А что же французы? — задал он логичный вопрос, не спрашивая, откуда я все знаю. Впрочем, о критическом положении людей лорда Раглана в подробностях писала британская пресса.

— У французов намного лучше. Они терпят такие же мучения, но продолжают нас атаковать при первой возможности. И лучше подготовилась к холодам, памятуя о приключениях Великой армии. Не стоит забывать, что это армия, прошедшая Алжир и привыкшая к трудностям. Ее стойкость и высокий воинский дух не вызывают сомнений. Ее выучка выше нашей. Намного. Я уже не говорю о винтовках.

— Что тут поделать, Ваше Величество. Мы сами к этому шли. Весь прошлый год моя бывшая дивизия занималась переделкой кремневых ружей в пистонные с бельгийской пулей. Штуцера только у застрельщиков. Их и готовили к стрельбам. На остальных пороха практически не выделялось.

— Знаю, — вздохнул я. — Как и то, что одна русская храбрость хранит страну от большой беды. И еще Божья защита. Союзников с самого начала преследовали неудачи. Холера в Болгарии. Неразбериха в альминском сражении. Буря. Нынешний кризис. Но резерв подаренной нам удачи подошел к концу. Если только…

— Если только срочно не ударить по англичанам! — догадался Лабынцев. — Я все понял! Меншиков трус и прохостина. И вы едете подтолкнуть армию к решительным действиям. Тогда зачем думать о Евпатории? Только вперед! Доверьтесь Хрулеву. Степан Александрович один из немногих наших генералов, кто еще себя покажет.

Эти слова окончательно победили мои сомнения. Выбор сделан, еду в Бахчисарай. Тем более, Хрулев в другой истории покажет себя героически при обороне Севастополя. Как одним из немногих генералов, заслуживающий уважения. Буду надеяться, что и сейчас не подведет и точно последует моим советам.

Я заглянул Лабынцеву в лицо и спросил без обиняков:

— А ты? Ты себя покажешь?

Иван Михайлович замер. Напускное безразличие слетело как шелуха.

— Что вы хотите мне поручить?

— Большое сражение.

— Но почему я?

— У тебя большой опыт штурма укреплений в горах. Так?

— Да, — осторожно согласился Лабынцев.

— Ты в боях на Кавказе придумал тактику цепей и перекатных цепей. Так?

— Было дело. Но никто мое начинание не поддержал, — голос генерала дрогнул. — А напрасно. Насколько мне известно, под Севастополем плотность огня такая, что о плотных колоннах нужно забыть.

— Вот и научишь. Только быстро.

Лабынцев совсем не обрадовался. Хмуро буркнул под нос:

— Даже если дадите мне одну-две дивизии, что я могу сделать? С кем воевать? С теми, кто так дорожит своим положением, что всего боится?

— Сам подберешь командиров. Лично выберешь. Вмешиваться не буду. А начнут мешать… Вот увидишь, как головы полетят.

— Как было с князем Дидиани? — тускло блеснул прокуренными зубами генерал.

Показательную историю он вспомнил. Яркую. Ее потом долго обсуждали в войсках. Правда, без должных выводов.

1837-й год. Тифлис. Мадатовская площадь. Шеренги Эриванского полка. Многотысячная толпа горожан.

— Где полковник Дадиан, ваш командир⁈ — рычит прибывший царь.

— Приболел, — отвечает его тесть, старый барон Розен, начальствующий на Кавказе. Он бледен, голос дрожит в ожидании беды.

— Привести его сюда! — требует Николай.

Появляется шатающийся князь Дадиани.

— Ты обманул мое доверие! — заходится в ярости монарх. Ему доложили, что командир полка превратил славных эриванцев практически в крепостных, заставляя работать на себя. — Снять!

Он тычет пальцем в флигель-адъютантский аксельбант и, не дождавшись, пока полковник справится с застежкой, хватается сам за золотой шнур. Рвет его с треском. Вместе с погоном.

— Арестовать!

Занавес.

За скобками остался вопрос, отчего же Николая Первый так быстро утратил воинственный дух. Почему, к примеру, не лишил почетного чина барона Клейнмихеля, когда получил бумаги с многочисленными купеческими жалобами на обман при строительстве дорог? Почему лишь посмеялся и спустил все на тормозах? Какое-то избирательное правосудие.

Со мной будет по-другому. Жертва уже намечена. Осталось лишь добраться до главной квартиры.