Государь. Обратный отсчёт 3 (СИ) - Алмазный Петр - Страница 11

— Нет, — покачал я головой. — Там иное. Считай, что это мое благословение на изменение страны.

Я показал сыну глазами на Бабкина, уже активно гревшего уши. Слова возражения, готовые вот-вот сорваться с уст пораженного Саши, так и не были произнесены.

— Данила Григорьевич, передай, чтоб отправлялись, — попросил старого слугу.

— Сей момент, государь.

Он вежливо поклонился и удалился.

— О чем вы говорите? — тут же набросился на меня наследник. — И что за странное настроение у вас? Словно с жизнью прощаетесь.

— Не собираюсь. Но подстраховался. Там ты найдешь мое благословение на коренное переустройство страны. Займешься им после войны, если мне не суждено будет выжить.

Александр протестующе замахал руками.

— Да, переустройство! — надавил я. — Восточная война отчетливо показала, что дальше так продолжаться не может. Унизительное затопление флота! Риск потери Севастополя! Кошмарное состояние дорог, из-за которого снабжение нашей армии сложнее осуществить, чем союзникам, везущим все из-за тридевять земель! А оружие? А отсталость нашей промышленности?

Словно протестующе, громко свистнул паровоз. Состав дернулся. Мимо поплыли стены и высокие окна декаркадера.

Прощай, Петербург и твой смертоносный для меня грипп! Кончина в феврале, надеюсь, откладывается!

Саша не стал приводить способ нашего передвижения в качестве опровержения моих тезисов. Он также понимал, что одна единственная дорога на всю Россию, не считая Варшавской и полуигрушечной Царскосельской, — доказательство не силы, а нашей слабости.

Дождавшись, когда поезд наберет ход, он продолжил разговор:

— Вы считаете положение критическим?

— Куда ни кинь взгляд, всюду запустение, отставание лет на тридцать, — категорично ответил ему, особо не выбирая выражения, пусть даже они звучали как приговор николаевской эпохе. — Я уже молчу о несчастном положении наших подданных, которых вся Европа называет рабами. Ну так она права, хотя сильно преувеличивает. По меньшей мере двадцать миллионов из семидесяти пребывают в похожем положении. Мы объявили, что любой африканский раб, вступивший на землю Империи, тут же получает свободу. Какая жестокая ирония!

— Отец, по поводу освобождения крестьян вы не сказали ничего нового. Я прекрасно помню ваши слова, обращенные к смоленским дворянам. «Не понимаю, каким образом человек сделался вещью, и не могу себе объяснить этого иначе, как хитростью и обманом, с одной стороны, и невежеством — с другой. Этому должно положить конец», — процитировал по памяти сын. — Я с вами полностью согласен.

— Ты забыл конец фразы. «Лучше нам отдать добровольно, нежели допустить, чтобы у нас отняли». Я просил подумать. Мое предупреждение не услышали. И не услышат. Эту историю можно закрыть лишь насилием сверху. Я к нему уже готов.

Странное положение, если поразмыслить. Либеральные реформы Александра-Освободителя удалось протолкнуть только благодаря поражению в войне. Оно отчетливо подтвердило, что дальше так жить нельзя, если мы не хотим превратиться в азиатскую державу, удел которой — стать жертвой агрессии соседей. Но ведь я ехал на войну, чтобы ее вытащить, а не слить! И что тогда будет? Торжество духа над промышленным переворотом?

Именно поэтому я завел разговор о насилии сверху, и, похоже, мои слова обескуражили цесаревича.

— Отец, но как же так? Дворянство — наша опора.

— Ты уверен? — сощурился я, выдав саркастический смешок. — Тогда вот тебе поручение. Когда вернешься в Петербург, издашь от моего имени указ о создании Государственного подвижного ополчения. Поручи это сделать дворянским собраниям. И посмотришь, что из этого выйдет.

Хороший урок ждет Александра. Показательный.

Дворянское ополчение, вдохновленное примером войны 1812 года, начнется с жарких патриотических речей, а выльется… А выльется в его жалкую копию. Нет, желающих сложить голову за родину хватит. Но еще больше найдется помещиков, вовсе не стремящихся покидать свои имения. Возникает нехватка добровольцев, недобор ратников придется восполнять приказом и прямым давлением начальства, всплывут финансовые злоупотребления, уклонение от службы за взятки. Одним словом, это ополчение станет отличной лакмусовой бумажкой для проверки на вшивость «опоры» самодержавия.

И ради этой сволочи стоило выдумывать реформу 1861 года в том виде, как ее примут⁈ Кого пожалели? Трутней?

Нет уж, если суждено мне благополучно пройти через войну, я-то церемониться не буду. Никакого пятилетнего вынашивания идеи реформы. Как говорится, бить буду аккуратно, но сильно. И без рассусоливаний.

Александр задумался.

За окнами громко стучали колеса, белел снег за застывших полях, и в вечерней темноте изредка мелькала яркая точка костра — то, наверное, грелись возчики на зимнике, застигнутые в пути метелью.

— Надобно Елену Павловну позвать. Неудобно, — наступил я на горло своему желанию продолжить разговор. Мне требовалась пауза.

Цесаревич пожал плечами: хозяин-барин, делай, как сочтешь нужным.

Я позвал Бабкина. Поинтересовался, откуда он взялся.

— Не мог же вас отпустить, не проводив, — плаксиво вымолвил он. — Хоть до Москвы. И Осипу, дурню молодому, не повредит последний наказ мой, как вам прислуживать в пути.

Отчего-то я чувствовал в его обществе странное смущение.

— Попроси к нам великую княгиню.

Елена Павловна долго ждать себя не заставила.

Изящная, с утонченными манерами, сохранившая стройную фигуру и тонкие черты, она всегда была украшением любого общества. Не только из-за врожденного аристократизма, но и благодаря живому, выразительному взгляду голубых глаз, придававшему лицу доброжелательное выражение. А еще она была в доску своя, как сказали бы о ней в будущем. Вполне усвоив придворные нравы и русские традиции, она давно не просто им следовала — она их создавала.

Елена Павловна проницательно разобралась, что у нас шел непростой разговор. Тонко поинтересовалась, о чем мы говорили.

Я вкратце объяснил.

Наша собеседница, нисколько не смущенная моей критикой дворянства, тут же поведала интересную историю:

— В Москве живет удивительная старушка Янькова, которая застала еще казнь Пугачева. Я, когда бывают в первопрестольной, иной раз ее навещаю. В последний мой визит рассмешила меня брюзжанием, кое-теперь почитаю скорее сигналом, чем вздором много пожившей дворянки.

— И что ж она вам такого поведала? — спросил Александр.

— Ругалась, что нынче все стали ездить в каретах без гербов. Стесняются. «Куда же их прикажете девать, — сетовала она, — в сундуках, что ли, держать, или на чердаке с хламом? На то и герб, чтоб смотреть на него, а не чтобы прятать — не краденый, от дедушек достался».

А ведь божий одуванчик права! Вырождается аристократия, мельчает. Своих корней не ценит.

— Тонкое наблюдение. Если герб родовой стал лишним, то и честной службы от таких не жди, — согласился я. — Скажу больше. Вы помните маркиза де Кюстина?

— Как же не помнить? Принимала этого негодяя в своем дворце, а он гадостей про Россию понаписал.

— Выходит, читали этот пасквиль вопреки запрету? — рассмеялся я.

— Каюсь, читала.

— Вот и другие, уверен, читали. Запретный плод сладок. И знаете, что скажу? Никто не понял, какая бомба заложена между строк. Что русских читателей из высшего сословия взяли на слабо.

— Это как же? — удивилась Елена Павловна. — Он же обвинил наше дворянство в обезьянничанье перед западом. И в том, что оно выступает рабом вашего величества.

— А на то и расчет. Хитрый де Кюстин — хотя, может, кто и подсказал ему — будто предложил пари нашему дворянству. Мол, докажите, что не рабы. Хотите, предскажу, чем все обернется?

— С интересом послушаем, — тут же откликнулись цесаревич с великой княгиней.

— Начнет наше дворянство в скором времени доказывать всему миру, что оно еще о-го-го! Подайте нам парламент, скажут одни. Нет, ответят другие, у нас свой, особый русский путь. А все для чего? Лишь бы снять обвинение в слепом подчинении самодержцу.