Семь лун Маали Алмейды - Карунатилака Шехан - Страница 37

— Нам не следует поздравлять друг друга с тем, что мы родились: это, по сути, случайность.

— Согласен, — ответил ДД. — Но мы можем ею наслаждаться.

— Пусть плохое случится с другими, — пробормотал ты. — Слова, достойные республиканца-тори.

Сена обшарил комнату, гараж, дом и вернулся к вам.

— Идемте, Маали. Должно быть, они зарыты в саду.

— Моя шлюха-доченька вызывала парня с металлоискателем! — смеется мистер Пиятилака. — Это было смешно. Но смотреть, как два призрака-девочки ныряют в мою землю, гораздо смешнее.

Ты смотришь на многотомник по римско-голландскому праву, на самодовольного старика, цепляющегося за воздух и старые обиды. Интересно, думаешь ты, не застрял ли твой отец в Междумирье в Миссури, думает ли он о тебе?

— Не стоит, Сена. Ты ничего не найдешь.

— Вот именно. Идите скажите Дядюшке Ворону, чтобы больше не брал денег у моей дочери.

— Драгоценностей нет.

— Я вам уже сказал! Я подарил их любовнице в 1973-м.

— Если я скажу тебе, где его сокровища, Дядюшка Ворон научит меня шептать?

— Разумеется, Маали-хаму. Непременно.

Сена глядит на тебя изумленно, в глазах мистера Пиятилаки уже не пляшут искорки.

— По-моему, вам обоим пора уходить.

— Книги по юриспруденции. Это первое издание трехвековой давности, сорок девять томов. Оно стоит больше, чем все машины в гараже.

Пиятилака с криком бросается на тебя. Сена отдергивает тебя в сторону, и разъяренный сын адвоката врезается в книжный шкаф, принесенный им ветер захлопывает дверь. Из-за ветра том сорок девять — он и без того качался на источенной термитами полке — падает на том тридцать два, стоящий внизу. Том тридцать два наклоняет тома с тридцать третьего по тридцать восьмой, они лавиною валятся на нижнюю полку, та ломается под их тяжестью, и тома с первого по двадцать третий рушатся на пол, как здание из-за бомбежки.

Дочка Пиятилаки и ее молодой любовник вбегают в комнату, обнаруживают странные запахи, неистовые ветра и груду книг на полу.

Луна третья

Голос

— А дальше что? Будем прятаться на дереве от этого психа Пиятилаки?

— Терпение, хаму. Мы посидим здесь, на дереве, подождем, пока Дядюшка Ворон нас позовет. Он обязательно нас позовет.

Ты залезаешь повыше на дерево мара, ветки его качаются, листья на ветру кажутся живыми, как пальцы, царапают твое лицо, цветы дерева мара оттенка поверхностных ран, кожи, сорванной осколком.

Сена болтает о том, чему научит тебя Дядюшка Ворон.

— Сэр, вы сможете управлять насекомыми, являться во снах, даже вселяться в живых.

Ты глядишь на людей, идущих по парку. На самых обычных людей, которые не видят тебя. На плечах у многих сидят призраки, бегут рядом с ними, шепчут им на ухо.

Ты всегда сознавал, что в твоей голове звучит чужой голос. Он рассказывал тебе историю твоей жизни, как будто она уже случилась. Всеведущий повествователь добавлял в твой день закадровый комментарий. Так тренер велит не жалеть себя, а делать то, что у тебя хорошо получается. То есть выигрывать в блек-джек, соблазнять простых пареньков и фотографировать всякий ужас.

Именно этот голос пять раз отправлял тебя в зоны боевых действий, и всё для разных заказчиков. Именно этот голос приводил тебя в казино, переулки, к незнакомым парням в темных джунглях. Ты гадаешь, чей это голос. Если на плече у тебя сидит призрак и нашептывает тебе на ухо, как бы ты узнал об этом? И даже если бы узнал, как бы ты отличил этот голос от любого другого шепота?

Ты слышишь, как некто произносит имена — сперва твое, потом Сены. Это Дядюшка Ворон, и, судя по голосу, он раздражен, как и ты. Ты вновь исчезаешь с ощущением не то чтобы неприятным, ты уже привыкаешь к нему. Ты вернулся в пещеру с птицами, фруктами и бесчисленными рядами свечей, поющих в пламени.

Ты паришь возле круглого окна, разделенного на две части прутом решетки, за окном святилище множества богов, у самого большого на шее ожерелье из черепов, и формально это не бог (впрочем, не бог и Будда). Вокруг него понуро толпятся бездомные: в ваших краях их чаще называют попрошайками. Вот эта женщина печет роти к югу от канала, этот калека на кресле-каталке продает лотерейные билеты, а у этого сапожника вид такой умный — или глупый, — что, родись он в Коломбо-7, вполне мог бы стать управляющим крупной компании.

— Наконец-то! — рявкает Дядюшка Ворон, обводит невидящим взглядом комнату и устремляет его в уголок, где прячетесь вы с Сеной. — Ловко вы с этим Пиятилакой. Надеюсь, и дальше будет не хуже. — Он чихает в красный платок, опорожняет нос от соплей.

— Когда я научусь шептать? — кричишь ты. — Мне нужно кое с кем поговорить.

— Прежде чем прыгать, выучитесь ползать, мистер Маали.

Сена снимает капюшон, улыбается.

— Извините, Свамини. Мы здесь, чтобы служить вам.

— Ой ли, мистер Сена? Я тоже служу, но только достойным. Подойдите, мистер Маали. У вас гостья.

Ты замечаешь мальчишку, он сидит на табурете возле двери и чешет ухо тремя пальцами единственной уцелевшей руки. Ты замечаешь, что на прежде пустом табурете сидит гостья. Твоя лучшая подруга (но не любовница) Джаки Ваираванатхан.

Записная книжка

Одной рукой Джаки подпирает подбородок, другая в сумочке. Ты знаешь, что она сжимает перцовый баллончик — из той упаковки в двенадцать штук, что ей прислала кузина из Детройта, она была в ужасе оттого, что незамужняя девушка двадцати с лишним лет расхаживает одна по опасным улицам Коломбо.

Джаки осматривает пещеру — не шевельнется ли кто, — а ты гадаешь, о чем она думает. Разумеется, в каждом углу пещеры кто-то да шевелится, но она этого не видит.

Ветер, который принес тебя, задувает свечу, и Джаки подпрыгивает.

— Он здесь, мисс. Вы захватили с собой что-нибудь из его вещей?

— Кто дал вам мой адрес?

Дядюшка Ворон чихает в платок с символом мантры ом. Размазывает сопли по всему символу — бесконечность внутри, бесконечность снаружи. Потом кашляет.

— Мне очень жаль, мисс. Но ваш друг скончался. Он сейчас разговаривает со мной.

— Я заявлю на вас в полицию, — грозится Джаки. — Вы меня слышите?

— Попросите ее оценить вероятность, — говоришь ты.

— А?

— Вероятность. Спросите ее: «Какова вероятность?»

— Какая еще вероятность? Извините, мисс, у меня простуда. Это влияет на слух.

Джаки выпрямляется, поднимает выщипанные брови.

— Что вы сказали?

— Спросите ее, какова вероятность того, что кто-то чужой узнал о записной книжке под плюшевым мишкой.

— Вероятность записной книжки?

— Скажите ей, что вероятность 1 к 23 955. Меньше, чем у флеш-рояля. Скажите ей, что вселенная — сплошь математика и вероятности. А рождение наше случайно.

Дядюшка Ворон повторяет слово в слово, и на глазах Джаки — взгляд ее блуждает — наворачиваются слезы.

— Вы знаете, где он?

— Он здесь, мисс. И говорит, чтобы вы забыли про коробку под кроватью.

— Коробки больше нет. Ее забрали.

— Он знает. И говорит, чтобы вы не беспокоились. Найдите негативы: вот что он говорит.

Наблюдая за ней, ты ударяешься в слезы, хоть у тебя уже нет ни глаз, ни слез, и всхлипывать тебе нечем. А плакал ты в жизни не чаще, чем занимался сексом с женщинами. Ты не плакал, когда перешагивал через трупы, чтобы сфотографировать отступающих «Тигров», или когда увидел того восьмилетнего мальчишку, баюкавшего мертвую сестренку, или когда услышал, что твой отец умер, а ты застрял в аэропорту.

— Мне нужна его вещь. Дайте, пожалуйста, записную книжку.

— Нет.

Джаки вынимает руку из сумки, но достает не перцовый баллончик, а бандану во множестве пятен. Вытирает ею слезы, вдыхает твой запах, кладет бандану на стол. Твой мозг затапливают образы такие обильные и нелепые, что не описать. Словно чужая жизнь пронеслась перед твоими глазами — жизнь, полная трупов и крови.