Стигиец (СИ) - Останин Виталий Сергеевич - Страница 3

— Пта, яви силу и мудрость твоему слуге, — быстро произнес я на стигийском старую формулу. — Дай знания, что есть у этого человека.

Школа Птейона давно угасла как в Стигии, так и во всем остальном мире. Но некоторые ее заклинания все еще работали. Такие, например, как «Сон Пта». Оно позволяло погрузить человека в недолгий сон и вызнать у него все его секреты. Конечно, против мага Змеиного культа или гиперборейского колдуна оно бы не сработало — что взять с заклинания в одну Искру? Но против надсмотрщика на стройке — почему нет. А мне очень нужны были знания о месте, в котором я оказался.

— Что ты там бормочешь, чурка? — начал было возмущаться мужчина. — Русский язык совсем забыл, что ли? Лять, наберут…

В этот момент глаза его стали похожи на мертвые капли обсидиана, а сам он застыл, словно бы сон сковал его посредине фразы.

Я же растянул губы в злой улыбке.

— А теперь червь ты говорить я. Рассказать что знать. Что за место это?

Глава 2

Всё оказалось куда запутаннее, чем рисовалось в воображении в первые мгновения после пробуждения. Да, в главном я угадал: сознание, вырванное из умирающей плоти Мечом Атланта, пронеслось сквозь пространство и зацепилось за чужое тело — разбитое, брошенное умирать. Но расстояние, которое я преодолел, измерялось не только лигами, но и веками.

«Сон Пта» — заклинание из арсенала давно почившей школы, простое и надежное, как удар плети. При этом оно не мучило жертву допросом, не вырывало ответы клещами боли. Разум мага, точно змея, заползал в чужое сознание, и спящий выбалтывал всё сам — образами, страхами, обрывками памяти. Мне даже не требовалось спрашивать вслух. Я просто держал надсмотрщика за запястье, чувствуя, как под моими пальцами бьётся его торопливый пульс, и смотрел в его разум. Смотрел и впитывал.

Передо мной разворачивалась картина мира, которого не должно было существовать. Но который — временно или навсегда — стал моим новым домом. Потому что старый исчез.

Гипербореи, куда, как я полагал изначально, меня забросило, больше не было. Царство могущественных северных чародеев, наследников атлантов, исчезло с лика земли, точно его и не существовало вовсе. Та же участь постигла и Шем с его караванными путями, и гордый Коф, и даже мою родную Стигию. Пирамиды Луксора, храмы Сета, зиккураты, чьи шпили пронзали небо над Стиксом, — всё обратилось в пыль, в легенду, в смутные тени на пергаменте, которые никто уже не мог прочесть.

Тысячи лет. Возможно, десятки тысяч. Время, в которое провалилось моё сознание, пока душа барахталась в чреве Тьмы, оказалось куда более бездонным, чем я мог себе представить.

Впрочем, кое-какие следы моя эпоха прочертила и на скрижалях этого мира. Будучи умнейшим и образованнейшим из жрецов Черного Круга, я без труда провёл параллели, соотнося новые государства с теми, что знал прежде. Кхатай, загадочная империя теней на востоке, звалась теперь Китаем. Шемские земли, где пастухи до сих пор гоняют стада по древним караванным тропам, люди этого века называли Ливией. А моя Стигия — змеиное сердце мира, край чёрных зиккуратов и кровавых ритуалов — превратилась в Египет. И Сету там давно никто не поклонялся.

Простолюдин Рамиз, чей разум я сейчас опустошал, разумеется, даже не догадывался о существовании прежних названий. Он вообще знал до обидного мало: его познания простирались не дальше строительного дела, нормы выработки раствора и способов обсчёта рабочих. Но того, что хранилось в его памяти, хватило, чтобы мозаика сложилась.

Земли, куда меня выбросило — холодные, ветреные, застроенные каменными башнями до самого горизонта, — занимало государство с названием Россия. Насколько я сумел понять, она раскинулась на костях Ультима Туле — Великой Степи Мёртвых Ветров, которую во дни моей молодости боялись пересекать даже гиперборейские колонисты. Теперь же здесь шумела столица — город по имени Москва, огромный, точно Стикс в сезон разлива.

И здесь я стоял на высоте четырнадцатого этажа и смотрел в окно. Внизу, насколько хватал глаз, тянулись каменные джунгли: башни, башни, башни — бесконечные, уходящие в серое небо. В каждой из них, судя по образам из памяти бригадира, обитали тысячи людей. Тысячи! И это были не храмы, не дворцы — обычные жилища обычных людей. При этом наполненные магией так плотно, будто обслуживанием каждой из них занималась целая команда чародеев.

Магия подавала наверх воду — та текла по трубам, повинуясь заклинаниям, которые здесь называли «насосами». Солнечные духи, заключённые в прозрачные колбы, изливали свет даже глубокой ночью. А огромные кабины из блестящего металла и горного хрусталя, скользящие в шахтах, позволяли жителям подниматься и спускаться без помощи лестниц.

Правда, сам Рамиз считал, что это все не колдовство, а «технология» и «наука». Достижения развитой человеческой цивилизации — это прямо его цитата, если что. А в магию он не верил. Вернее, считал что есть люди, которые способны особыми способами унять головную боль или найти место захоронения своих потерянных родственников, а настоящие чудеса приписывал какому-то электричеству и нефти. Что за чушь!

Вороша его память, как сухой песок, я лишь усмехался. Что есть наука, а что есть магия этот надсмотрщик понимал также хорошо, как стигийский феллах — искусство Плетения Снов. То есть никак. Как попугай из джунглей Кешана, он лишь повторял слова, сути которых не разумел.

И всё же я почти поверил ему. Почти — потому что в первые минуты нашего безмолвного разговора магия и впрямь не ощущалась.

Разлитой в воздухе силы вокруг почти не было. Чтобы не тратить время допроса зря, я запустил «дыхание кожи» — медитативную практику, которой учат ещё послушников в храме Сета. Вдох — собрать крохи разлитой в воздухе энергии, выдох — вплести их в ауру, преобразуя в Искру. В прежние времена, в краю зиккуратов, на землях пропитанных кровью и болью жертв, я за пару минут набирал десяток Искр. Здесь же за всё время допроса — а это не меньше десяти минут — не набралось и четверти одной. Воздух был пуст, словно здесь только что отгремело сражение могущественных магов, которое выжгло все до черного пепла.

Но все же энергия была здесь. Я чувствовал её — не в виде разлитой по воздуху маны, а в камне, в земле, в самих этих странных, непривычного вида зданиях. Сквозь Москву и под ней тянулись лей-линии, силовые жилы земли, пульсирующие медленной, тягучей лавой. Подключиться к ним без ритуала не представлялось возможным, но сам факт их существования согревал душу сильнее, чем кружка горячего вина с пряностями. Магия не умерла. Она просто уснула. А разбудить спящего — что может быть проще для Плетельщика Снов?

Куда хуже обстояло с сосудом, в который меня зашвырнула судьба и рука проклятого киммерийца.

Человека звали Батыг, и он был рабом.

Как следовало из памяти Рамиза, рабства в здешних краях не существовало. Точнее, до недавнего времени, оно вполне себе было, но затем его официально отменили — непонятно зачем. Но лишь на словах. Умеющий смотреть в глаза Бездны всегда увидит правду, как бы ее не прятали в дорогие ткани лживых слов.

Человек, которого тут называли «гастарбайтером», ничем не отличался от бесправного феллаха на стигийской стройке. Мой Батыг прибыл в столицу северных земель из далёкой, жаркой и нищей страны, он не имел никаких прав, кроме одного — работать. Много, тяжело, с утра до ночи, получая за свой труд миску еды и горсть медных монет.

В любой момент городская стража — «полиция» — могла избить его, изгнать прочь, отнять всё, что он имел. Ему нельзя было появляться в местах, где проводили время богатые и знатные русские. Монет, что платили за месяц каторжного труда, едва хватало на дешёвую пищу и алкоголь. Так кем же он был, как не рабом? Рабом без цепей, но с ярмом на шее.

А часто — и жертвенным животным.

В голове Рамиза хранилось множество образов, ценности которых этот недалекий рабочий не понимал. Ежедневно он был свидетелем ритуалов, но даже не понимал этого. Кровь рабов, называемых здесь гастарбайтерами, проливалась так часто, что даже жрецы Змеиного бога позавидовали бы.