Обратный отсчёт 2 (СИ) - Алмазный Петр - Страница 40

Огромная толпа, стоявшая напротив правительственной трибуны, взорвалась приветственными криками. Точь-в-точь как на советских демонстрациях. Не хватало лишь транспарантов, флажков и палок с портретами. Их заменяли дамские зонтики, заколыхавшиеся над головами. Впрочем, возможно портреты и есть. Лубки с изображением прославленного генерала на короткое время стали самым ходовым товаром не в одной Москве, но и по всей стране. Как мне говорили, их можно было встретить даже в занюханной избе в каком-нибудь Мухосранске, куда только зимой и доберешься.

В отличие от народного ликования, на трибуну словно тучка набежала, лица стоявших рядом генералов радостными никак не назовешь. Никто из них Скобелева не жаловал, даже Милютин. Отдавая должное энергии и талантам Михаила Дмитриевича, военный министр тем не менее был настроен несколько скептически. А про остальных и говорить нечего — завидовали черной завистью Белому генералу. Герой Плевны и Шипки, покоритель туркмен, он стал самым молодым полным генералом в русской военной истории. Всего 38 лет! Суворова обскакал! Не будь меня рядом, плевались бы ядом: «позер, везунчик, победитель пестрохалатников».

Вслед за марширующими войсками потянулись коляски с текинскими старейшинами. Их везли как трофей, но на самом деле они не военнопленные — приехали изъявлять мне покорность.

А за ними появились настоящие трофеи — тележки с туркменскими коврами.

Тут кто-то не выдержал и зло пробросил:

— Три дня Геок-тепе грабили. Позор на весь мир!

— Зато азиатов напугали до усрачки, — добавил цесаревич, и все засмеялись, хотя не пойму, что тут усмотрели смешного.

Саша выразился хоть грубо, но точно. И в очередной раз продемонстрировал, что не особо любит Михаила Дмитриевича. Кажется, он ему завидовал со времен турецкой войны, на которой Рущукский отряд под командой наследника не показал выдающихся успехов.

Не поворачивая головы, я громко сказал:

— Позор был, когда первая ахалтекинская экспедиция потерпела поражение. А Скобелев спас честь русского оружия. На фоне поражений англичан в Афганистане и Капской колонии наша победа выглядит впечатляюще!

Никто мне возразить не посмел. Милютин одобрительно закивал. И добавил.

— Эти ковры, с ними настоящее сумасшествие творится. Все хотят. Кто-то озолотился. Говорят, что их в Париже скоро начнут продавать.

Генералы завистливо вздохнули, не скрывая своих чувств. Этот Скобелев! Все для него! И слава, и богатство!

— Кто будет бурчать и строить недовольные мины, того в трактир Тестова не позову! — предупредил я, рассердившись.

О, банкет у Тестова — это что-то с чем-то. Полный разрыв шаблона. Легче представить царя в Ля Тур Д’Аржан в Париже, обедающим с дядюшкой Вилли, германским императором Вильгельмом I, чем в трактире, пусть и знаменитым на всю Россию.

А что я? Ну, грешен. Была мысль о банкете в Кремле, но потом вспомнил… Ну как не посетить ресторанное заведение, воспетое самим дядей Гиляем⁈ Хоть Владимир Алексеевич Гиляровский еще не сделал себе имя в русской журналистике, но я-то его читал. И слюну ронял от описаний блюд, которые подавал Тестов. В смысле подает. Сейчас.

После того как Скобелев подъехал к трибуне и отрапортовал, вручил ему орден Святого Георгия 2-й степени, затылком чуя ненавидящие взгляды устремленные на победителя Ахал-текинского оазиса. Потом наградил остальных участников его отряда, и церемония была завершена.

Дав публике немного времени разойтись, большой группой двинулись в открытых колясках к белому двухэтажному дому купца Патрикеева на углу Воскресенской и Театральной площадей (туда, где в будущем появится вторая очередь гостиницы Москва). Ехать вроде всего ничего, но мне чуть душу не вытрясли на булыжной мостовой.

За эту пытку был вознагражден обильным застольем в трактире.

На первом этаже стояло больше ста столов, и еще хватило места для оркестриона — огромного сооружения для механического воспроизведения музыки. Здесь разместились обер- и штаб-офицеры из скобелевского отряда, придворные и московские чиновники высокого ранга. Мы же в тесной генеральской компании отправились на второй этаж. Он был оформлен в стиле терема, что создавало самобытную русскую атмосферу, как и положено трактиру.

Я с сыновьями, Милютиным и Скобелевым уселись за отдельный стол.

И началось…

Половые (не официанты!) в белых рубахах, перехваченных тонким малиновым поясом, таскали и таскали одно блюдо за другим.

Только русская кухня! Никаких соусов и разных там бланманже! Белорыбица и икра разная в серебряных жбанах, зернистая и ачуевская, паюсная. Янтарный балык кучугурский и лососина питерская. Буженина, белая как снег телятина и тончайшие ломтики провесного окорока. Под английскую горькую, ледяную смирновку или фирменную рябиновую от Шустова, рецепт которой — великая тайна, жареные мозги и почки на черном хлебе и непременно черное масло из костного мозга. Расстегаи — крошечные или размером с большую тарелку, украшенные ломтиком осетрины и куском налимьей печенки…

Этому выдающемуся пирогу, нарезавшемуся тонкими ломтиками-секторами от центра к толстому румяному краю, аккомпанировал раковый суп, да столь виртуозно, что язык проглотишь. Можно было и побаловать себя и другой комбинацией — ботвиньей, затертой сухим балыком, или селянкой со стердлядкой на сковородке, заев это роскошеством смачным кусом байдаковского пирога — кулебяки с начинкой в двенадцать ярусов, куда запихнули все, что душа может только пожелать.

— Человек! — рыкнул половому дрожащий от нетерпения сын Алексей. — Тащи нам скорее поросенка по-расплюевски.

— Сей момент, Ваше Высочество!

— Папа, скажу тебе по секрету, — доверительно склонился ко мне Лешка. — Этого поросеночка с кашей мы с братьями всегда заказываем, когда оказываемся в Москве.

— Чем же он так приглянулся?

— Ооо! Амброзия, а не мясо. Поросят своих Тестов особым образом выкармливает. Держит их в люльках, чтобы хрюндель с жирка не сбрыкнул. А когда запекает, водочкой кожицу непременно смажет, чтоб хрустела.

Алексей мечтательно закатил глаза и втянул ноздрями дразнящие ароматы.

Тосты лились рекой, сталкивались со звоном искристые бокалы и запотевшие рюмки. Лица раскраснелись и приобрели то чудное выражение довольства, которое никакому французу с его искусством жить и не снилось. Помрет петух галльский от такого застолья, не дано ему подняться до наших высот чревоугодия!

Я поглядывал на Скобелева. И к своему удивлению, отметил, что прославленный Белый генерал в столь блестящем обществе тушевался, чувствуя себя неуютно, неуверенно, будто пытался стать незаметным. Даже знаменитые еще щекобарды как-то поникли. Ему и приятно было мое внимание, близость к сильным мира сего, и претили неискренние комплименты сотрапезников, и… Тень печали временами омрачила его лицо, и я знал, в чем причина. Он совсем недавно, меньше года назад, стал круглым сиротой. Сперва ушел отец, боевой генерал, а следом и мать, погибшая в Болгарии совершенно ужасным образом. Ее зарубил во время разбойного нападения бывший скобелевский ординарец. Дикая непонятная история.

— Сочувствую твоему горю, Михаил Дмитриевич.

— Благодарю, Государь, — Скобелев потянулся за шампанским.

— А ну бокал поставь! — рявкнул на него. — Тебе что врачи сказали? Здоровье ни к черту, а все туда же, за шипучкой. Ты мне эти штучки брось! Береги себя, ты нужен России.

— Так уж и нужен? — скривился генерал.

— Нужен, да еще как!

— Лубочный генерал, — грустно и тихо прозвучал ответ. — Я сколько раз криком кричал: нас ждет война с Германией! Меня кто услышал? Снова, говорят, лезем в десны целоваться с немцем да австрийцем.

Он намекал о ведущихся переговорах с Берлином о возобновлении Тройственного союза. Скобелев с момента Берлинского конгресса люто ненавидел Бисмарка и подозревал германскую нацию в подготовке к агрессии. До азиатской кампании ездил на маневры по приглашению прусского двора, вынес оттуда самые неприятные впечатления. И пресса немецкая своими антирусскими выпадами сподвигла его на глубокий скепсис в отношении любви и дружбы с Берлином.