Обратный отсчёт 2 (СИ) - Алмазный Петр - Страница 39

Новоназначенный министр сильно раскашляться, будто муху проглотил.

— Водички попей. Не переживай так.

— Вы пошутили? — с надеждой уточнил Гирс.

— Какие шутки! Список имен и суммы я тебе попозже пришлю.

Николай Карлович, нахохлившийся как воробушек, протянул мне письмо.

— Господин фон Плеве просил вам передать, узнав, что еду в Петергоф.

Я распечатал послание. Быстро пробежал глазами текст.

Кровь бросилась в лицо.

— Извини, Николай Карлович, я тебя покину. Нужно кое-что уладить.

Еле дождался, пока Гирс откланяется.

И сразу же направился в «зал с горкой». Мне нужна была Катя. Нам предстоял очень тяжелый семейный разговор.

В обитом красной материей помещении (меня эта навязчивая любовь к пурпурной, багряной, малиновой отделки залов изрядно напрягала) веселились дети в присутствии Кати и девицы Шебеко. Последней от меня достался ненавидящий взгляд, немало ее смутивший.

Не утруждая себя подбором слов, выдал Кате накипевшее, ведь от Плеве пришло сообщение об успехах господина Путилина. В Петербурге во время расследования дела о коршуне наш гений сыска нашел стопроцентные доказательства связи Вавы с неким лицом, связанным с компанией «Грегер, Горовиц, Коган и Ко». Этот тип был арестован и дал признательные показания. Все рассказал: и как коршуна дрессировали, и как Шебеко подкинула приманку. Его начальник, одессит Горовиц, был пойман на границе, когда пытался сбежать.

— Чтобы духу ее здесь не было! — кипел я.

Дуся принялась оправдываться, защищать свою конфидентку.

Сделала только хуже. Ее мольбы разбились о лед моего гнева.

Эмоции нарастали.

Мы говорили по-французски. А этот язык особенно хорош тем, что можно легко выдать гадости, а прозвучит галантно.

На все мои вопросы, зачем ей было нужно так дурить, слышал только одно: подумай о детях!

В конце концов, я не выдержал и выдал:

— Ваши с Вавой дружки спонсировали террористов! Неужели ты живешь по принципу «деньги не пахнут»?

— Ну что ты от меня хочешь? Я слабая женщина и в ваших мужских делах ничего не понимаю!

— Хорошо, спрошу по-другому. Ты хочешь быть вдовой или замужней дамой высокого, хоть и не царского положения?

— Ты отказываешься от обещания сделать меня императрицей? — ахнула княгиня Юрьевская.

— Отказываюсь! — бахнул в ответ. — Я уезжаю в Москву чествовать генерала Скобелева, а ты останешься здесь. Подумаешь о своем поведении. И если не сделаешь правильных выводов, останешься тут навсегда.

Я развернулся и пошел собираться в поездку.

Давно пора было расставить точки над «i».

Юрьевская — царица? Ну, право слово, это же смешно.

Мне тут один кризис нужно вытягивать, а она хочет его дополнить другим, династическим. Не дождется!

Глава 16

Красная площадь выглядела неузнаваемо.

В её облике ещё чувствовался дух прошлого, и даже хуже — не вызывала она у меня в нынешнем виде привычного ощущения волнения и гордости.

ГУМа не было, памятник Минину и Пожарскому стоял совсем в другом месте. Перед Верхними торговыми рядами торчали деревянные лабазы и временные павильоны. Неровную булыжную мостовую, местами сильно поврежденную, покрывал слой пыли. И даже башни Кремля, кроме Спасской, были незнакомого, более светлого оттенка.

Хорошо хоть Исторический музей оказался на месте. Недостроенный. Возводили его долго, с 1875 года, деньги на строительство собирали, как поведали мне сыновья, «с легкомыслием замечательным». Последние два года работы вообще не велись из-за недостатка финансирования. Я повелел выделить нужную сумму, причем взять ее из тех средств, которые прежде выделил княгине Юрьевской.

С нее не убудет, в закромах неизвестно сколько осело откатов. Она на этот счет молчала как партизан. Можно было, конечно, тряхнуть Шебеко, но всему свое время.

Чтобы потрафить старшему сыну, повелел назвать будущий музей в честь «августейшего имени государя наследника цесаревича великого князя Александра Александровича». У нас наметился очевидный прогресс в отношениях, особенно после того, как распространилась новость о моей немилости к дусе.

Их даже не омрачила отставка Победоносцева. Попался, голубчик! А вот нечего создавать тайные организации, да еще офицеров в нее втягивать. Приличный скандал вышел. Так что можно считать, что крылья совиные я обломал, когда они еще не расправились. Саша побухтел для порядка, но смирился. Закон он чтил, сам же Константин Петрович ему внушил мысль об их святости, когда учил правоведению. И сам же его нарушил. Размен — отставка Победоносцева взамен отмены венчания на царство княгини Юрьевской — наследника более чем удовлетворил.

Не только Красная площадь, но и майская златоглавая в целом мне не глянулась. Сонная, какая-то замшелая, совсем не похожая на ту Москву, к которой привык. Я еще не имел случая посмотреть европейские столицы, но полагал, что сравнение окажется не в пользу сердца России. То, что увидел в первопрестольной, полностью соответствовало выражению «древняя столица». Пришлось даже остановиться в Петровском дворце — Кремль для проживания не годился от слова вообще.

Как бы то ни было, решил немного похулиганить — провести Скобелевский триумф на Красной площади. Такого Москва еще не видела и еще не скоро увидит. Вернее, я так думал. Пока замечательный ученый и главный радетель ГИМа Иван Егорович Забелин не закатал мне губу.

— Не первым вы, государь, задумали парад в этом месте. Еще 8 мая 1654 года, во время русско-польской войны, Государев полк под командованием Алексея Михайловича прошёл торжественной процессией из Кремля. А позже, 12 декабря 1702 года, царь Пётр I отпраздновал взятие крепости Орешек, лично проехав по устланной красным сукном Мясницкой улице — она тогда тянулась к Красной площади — в золочёной карете. За каретой несли трофейные шведские знамена.

— Но триумфа же не было?

— Чего не было, того не было, — дипломатично признал историк.

Как не было и пародии на Мавзолей — я приказал сколотить украшенный цветочными венками и русскими знаменами высокий павильон точно не месте усыпальницы Ленина. Без всякой задней мысли — просто точка напрашивалась сама собой. Самая середина площади. Никто особо не удивился, к временным ложам-павильонам тут привыкли. Ступенчатая форма вызвала немного вопросов, но все быстро затихло. Хочет царь такую ложу, почему бы и не да?

День выдался жарким. Расфуфыренные генералы и свитские не успевали оттирать лбы от испарины. Сам прел, наряженный в парадный мундир преображенца. Как ни крути, а Преображенский есть первый полк русской гвардии, и выбери я иной, меня бы не поняли.

Вокруг «мавзолея» стояла цепь моих сводногвардейцев. Без них теперь никуда, даже не взирая на то, что Судейкин практически за неделю полностью разгромил с помощью Дегаева всю московскую организацию народовольцев. Многие из них пропали без вести, а оставшиеся томились в только что открывшейся Московской военной тюрьме в Лефортово, рядом с Анненгофской рощей. Обновили, так сказать.

Ширинкина это не успокоило. Он сохранял бдительность и даже предложил развернуть сводно-гвардейскую роту в батальон. От желающих в ней служить отбоя не было.

— Начинается! — послышался его шепот.

Загремели барабаны, запели трубы.

Все головы повернулись влево, к временной резной Триумфальной арке, стоявшей перед кирпичным великолепием Исторического музея работы обрусевшего англичанина Владимира Шервуда и русского инженера Анатолия Семёнова. На резных панелях из липы позолотой изображены пески и червонного золота крепость Геок-Тепе. Сам проход украшен цветами.

Из него показался генерал Скобелев — не на колеснице, а на белоснежном красавце-аргамаке. За ним стройными рядами шествовал сводный батальон георгиевских кавалеров с дочерна прокопчеными среднеазиатским солнцем лицами — солдаты и офицеры из ахалтекинской экспедиции, получившие награду за мужество и стойкость.