Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 31

Я стоял у окна бокса и смотрел, как во дворе Никита драит чей-то кроссовер — старательно, по этикетке. Ройтман ждал на линии. Он никуда не торопился: он знал, что глотать такое надо со временем.

— Она согласится? — спросил я наконец.

— Полагаю, да. Я обязан честно изложить ей риски продолжения, и риски эти существенные: суд по существу — это год минимум, это дети в свидетелях, это Светлана, которую придётся выводить на свет, чего Елена Викторовна не допустит никогда. Мировая даёт ей всё, за чем она приходила. — Он помолчал. — Знаете, чем отличается человек, который хочет мириться, от человека, который хочет договориться? Мириться идут, когда болит. Договариваться — когда посчитали. У них там посчитали, Геннадий. Слово «депутат», которое стоит слева от его фамилии, дорого стоит ровно до того дня, пока рядом не встало слово «приставы». Дальше цена падает на каждом упоминании. Он торопится продать, пока хоть что-то дают.

— Не спешите с ответом ему, — сказал я. — Хоть это можно?

— Это не только можно, это азбука. Кто торопится, тот платит за скорость. Мы не торопимся. — В голосе у него впервые за разговор мелькнула улыбка. — Я взял паузу до конца недели. Пусть Мещеряков поживёт с этой паузой, ему полезно, он молодой.

Я положил трубку и постоял во дворе. Пахло мокрым бетоном, за забором у кого-то работал компрессор, короткими злыми толчками.

Считать я умею, и счёт выходил разгромный в нашу пользу. Елена выходила из этого брака с деньгами и свободой, Дроздов оставался без бизнеса и без имени, а руки у нас были чистые до стерильности. Хоть в методичку вставляй.

Только в методичку не помещался тот день, когда я стоял над серым гранитом, Оля рядом поправляла цветы в банке, и я произносил слово «наказан». Слово никуда не делось, оно так и висело на мне, а разводом по нему не рассчитаешься.

Ладно. Значит, позже и другим способом. Пустоты в отчётности лежат себе и не портятся — тут Ройтман прав, бумага у нас с ним самый долгоиграющий актив. А ждать я за эту жизнь выучился.

После обеда я взял два городских заказа, пустых, как и вся неделя, а между ними, стоя в очереди на светофоре, полез в чат «ВикторАвто». Привычка уже старая: чат моего бывшего парка я читал, как эмигранты читают газеты с родины.

И зацепился на первом же экране.

«Мужики, кто с Пресни, что у вас там за движ? Стоял вчера на подаче у башни, так из офиса до часу ночи народ выходил, юристы эти в костюмах, коробки таскали»

«Не наши это, у наших СБ на ушах вторые сутки. Племянник у меня в эксплуатации там, говорит — совещания одно за другим, переговорку на этаже забронировали до конца недели, ночью свет горит»

«Опять Викторов всплыл, что ли?)»

«Да ладно»

«Племяха говорит, в субботу архив поднимали. Коробками возили. Чё ищут — хз»

«Вечером спрошу его, он может что-то прояснит»

Я стоял на своём светофоре, пока мне не посигналили сзади. Тронулся, перестроился, встал в правый ряд, где думается.

Значит, дошло. По срокам сходилось идеально: Шерп сдал конверт в непальскую почту, двенадцать дней доставки, письмо легло на Пресне в начале той недели — и с тех пор там горит свет по ночам, а юристы таскают коробки. И тут же, следом, встал на место вторник в «Зам-Заме». Иван, который приехал злой ещё до разговора. Иван, который давил по четырём фотографиям так, будто от них зависела его собственная шкура. Склад у него к тому времени уже горел — на Пресненской набережной, огнём из конверта. Я сидел напротив и гадал, откуда злость, а злость сидела через стол от собственного источника и не узнавала его в лицо.

И заодно объяснилось молчание про банкомат. Архив мне обещали к концу недели, конец недели прошёл в полной тишине, и я эту тишину примерял и так и эдак, всё больше склоняясь к худшему. А означала она, похоже, простую вещь: человеку стало не до банкомата. Когда у работодателя третьи сутки горит свет и архив вывозят коробками, поиски мужика в кепке съезжают в конец списка. Отсрочку я получил не по заслугам, а по чужому пожару. Приятно, конечно. Только пожар когда-нибудь потушат, и список вернётся на стол в прежнем виде.

Вилку, в которой сейчас крутился Артур, я мог нарисовать с закрытыми глазами, я сам её проектировал. Письмо просит холдинг сделать взнос в фонд. Заплатишь — своими руками исполнишь распоряжение человека, которого твои же юристы через суд объявляют умершим, и подаришь противной стороне документ о том, что распоряжениям живого Викторова в холдинге верят. Откажешься платить — и в архиве останется бумага, у которой при любой утечке будет ровно одно прочтение: холдинг отказал больным детям по личной просьбе основателя. Оба съезда с этой развилки ведут в яму, и Артур с юристами ночами перебирал коробки архива, прикидывая, какая мельче. Не спится, Арчи? Скажу тебе как человек с опытом: на двадцати трёх метрах тоже не спалось.

За ужином Лера рассказывала офисные новости, и одна из них показалась мне смешной — секунд десять, не дольше.

— Машка моя учудила. Помнишь, она недавно каршеринг брала, в Крылатское к сестре ездила, я тебе рассказывала? Ей прилетел штраф за парковку на газоне. Клянётся, что на газон не заезжала, пошла оспаривать. И знаешь, что ей сервис прислал в ответ на претензию? Весь маршрут целиком, Ген. Карту с линией: от точки, где села, до самого подъезда, с каждой остановкой и её длительностью. Она говорит: посмотрела на эту карту — и сразу оплатила. Из-за карты и оплатила, газон уже был вторым делом. Жутко стало, что оно всё это помнит.

— Оно всё это помнит, — повторил я.

— Ну да. Привязка к паспорту, к карте, маршрут пишется от старта до финиша… Ген. Ген, ты чего?

Не знаю, что у меня сделалось с лицом, но что-то сделалось. Потому что у меня в голове в эту секунду прокручивалось назад воскресное сообщение Елены, слово за словом, с обстоятельными запятыми. Три-четыре пересадки. Часть пути на метро. Часть — на каршеринге.

Каршеринг, который помнит всё. Который привязан к её паспорту и её карте. Который написал линию от точки, где она села, до точки, где вышла, — а вышла она где-то в пешей доступности от дома, где прячутся Светлана с ребёнком, и постояла машина там как раз столько, сколько длится встреча. Не след. Разметка. Чертёж маршрута, подшитый к её фамилии, лежащий на сервере и выдающийся по первому официальному запросу — а у мужа её, при всех его потерях, остались знакомые, умеющие писать официальные запросы.

Она думала, что пересадки её прячут. Пересадки прячут от взгляда. От базы данных пересадки не прячут — база данных не смотрит, она помнит.

— Всё нормально, — сказал я Лере. — Вспомнил, что не отправил один документ.

Документ я, положим, отправил, а вот проверить ничего не мог, и это было хуже всего. Панкратов в отпуске от моих просьб, с формулировкой «минимум месяц», и просить его пробить каршеринговые запросы — это уже не камера на перекрёстке, это статья. Захаров три дня назад забрал у меня «принято» и велел больше так не делать. Звонить Елене и пугать задним числом — бессмысленно и жестоко: она уже съездила и вернулась, а маршрут уже лежит, где лежит. Если его никто не запросит — он умрёт на сервере через положенный срок. Если запросит…

Не маленькая девочка, сказал я тогда с чистой совестью и вымытой посудой. Разберётся.

Вечером я сделал то, что откладывал весь день, — полез в картотеку арбитражных и городских судов. Открытые данные, кнопка поиска, фамилия. В прошлой жизни я так проверял контрагентов, в этой — собственную смерть.

Нашлось быстро. Заявление о признании гражданина Викторова Максима Петровича умершим, суд общей юрисдикции, Москва. После истории с экспертизой писем дело ползло, как гружёная фура в подъём, — и вот свежая строка в карточке: очередное заседание назначено. На пятнадцатое.

Я откинулся на спинку стула и посидел, слушая, как в кухне Лера гремит посудой и подпевает радио — фальшиво и прекрасно.

«Значит, до пятнадцатого» — сказала Марго на тротуаре, через плечо, на повышенных. Не «до среды», не «до конца месяца». До заседания. Женщина, которую я держал за красивое приложение к чужому расчёту, оперировала календарём процесса — знала дату, знала, что для Артура эта дата значит, и вешала на неё свой дедлайн. Такую осведомлённость не собирают из светской хроники. Такая идёт изнутри — от юристов, от кого-то в холдинге, со стола. У неё был источник, и информирована она была, получалось, лучше меня, читающего о собственной смерти по открытой картотеке.