Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 22

— Производственные потери. — Она посмотрела на меня честными глазами. — Усушка. Утруска. Хочешь оспорить — составляй акт.

— Составлю. По форме, с двумя подписями.

— Вторую подпись ты где возьмёшь? Свидетелей нет.

Свидетелей действительно не было, и половина шкварок исчезла бесследно, как активы через прокладку. За ужином она рассказала новость, от которой мне сделалось тепло и тесно одновременно. Звонила Зинаида Павловна. Не мне — ей. Они, оказывается, обменялись номерами ещё в Дубках, у калитки, пока я загружал банки, и с тех пор перезванивались уже дважды, о чём мне знать не полагалось.

— Смородина наливается, — доложила Лера, копируя бабушкину интонацию так похоже, что я моргнул. — Велено быть в июле. Мне велено. Про тебя было сказано: своего привози, так и быть, пусть тоже ягоду поест. Своего, Ген. Я теперь главная, а ты при мне.

— Быстро тебя завербовали.

— Меня кормили пирожками и дали грядку. — Она подняла палец. — Личную. У меня в жизни не было ни одной грядки, у меня даже кактус в офисе казённый. Так что не иронизируй, у нас с Зинаидой Павловной серьёзные отношения.

— И о чём вы там разговариваете два раза в неделю, если не секрет?

— Секрет. — Она подумала и смилостивилась: — Ну, про тебя, естественно. Она спрашивает, кормлю ли я тебя. Я честно отвечаю, что чаще ты меня. Она говорит: это ничего, это у вас пройдёт. Ещё она мне рассказала… — Лера осеклась, посмотрела на меня и махнула рукой. — Нет, это я приберегу. Будешь себя плохо вести — обнародую.

Я изобразил спокойствие и налил ей морса. Что именно бабушка могла рассказать про меня, как Гену, я не догадывался — у неё в запасе имелись только то, что касалось Максима, с гусем на Рождество, рыбалкой, карасями в сметане и гортензиями вдоль дорожки. Пока эти истории ходили без имён и дат, они были безопасны. Пока.

Она говорила легко, поверх шло чистое янтарное, а у меня внутри крутился знакомый шершавый камешек. Вот сидит женщина, которую там, в Дубках, уже посчитали своей. Ей звонит моя бабушка — бабушка человека, которого официально нет в живых, — и они обсуждают ягоду. Она вошла в самую середину моей настоящей жизни и обжилась там, а главной двери в этой жизни так и не видела. Дверь я держал закрытой своими руками. Бабушка сказала бы: вот про это я тебе и говорила, Максимушка. Камень в сапоге сам не рассасывается.

После ужина стол сменил профиль: посуду сдвинули, посередине встал ноутбук, и мы занялись Ингой. Вернее, наживкой.

Кандидатов я отобрал заранее, ещё днём, между «Грантой» и звонком поставщику. Теперь мы смотрели их вдвоём. Требования к наживке я сформулировал так: фирма должна быть живая, с витриной такой красоты, чтобы у конкурента загорелись глаза. И с нутром такого качества, чтобы через полгода работы с ней он проклял день, когда научился читать.

— Вот, — сказал я на третьем кандидате. — «Ени Анадолу Текстиль», Стамбул. Смотри, какая витрина.

Витрина была загляденье: сайт на четырёх языках, сертификаты рядами, каталог толще словаря, цена на двенадцать процентов ниже рынка. Обещали всё и сразу и еще и с «индиримом».

— Хорошая цена. — Лера всмотрелась. — Подозрительно хорошая. Я бы у них сама запросила образцы… Так, а чего ты так загадочно улыбаешься?

— Читай нутро. — Я открыл вторую вкладку, потом третью и четвёртую. — За три года фирма четыре раза поменяла юрлицо, названия различаются одной буквой. Два арбитража с российскими покупателями, оба за недопоставку, оба слиты в никуда, потому что ответчик к тому времени уже назывался иначе. Отгрузки скачут между тремя портами. Учредители кочуют по кругу, как лошади в карусели. Это фирма-вывеска. Вывеска свежекрашеная, за ней — сарай.

— И как ты их нашёл?

— По любимому правилу. Смотреть надо на частоту смены вывески, остальное они нарисуют. Приличная фирма название бережёт, у неё, кроме названия, по большому счёту ничего и нет. А эти меняют его, как перчатки, — значит, им регулярно есть от чего убегать.

Лера откинулась на спинку стула и долго смотрела на экран. Янтарь её потускнел, и по низу пошла серая муть.

— Проговори мне ещё раз, что мы делаем. Вслух. Мне надо услышать.

— Мы составляем проект контракта с этой фирмой. Настоящий по форме, с реальными цифрами, без единой фальшивой строки — кроме того факта, что подписывать его ты не собираешься. Документ полежит на видном месте две минуты. Всё. Мы никого не обманываем: бумага без подделки, цифры без вранья, в руки никто никому ничего не суёт. Мы один раз не уберём документ со стола. Дальше человек всё сделает сам. Если он вор.

— А если она не возьмёт?

— Тогда документ вернётся в папку, а я приду к тебе и скажу: прости, я — недоверчивая скотина, а подруга у тебя хорошая, десять лет не шутка. И буду это говорить искренне, потому что мне очень хочется ошибиться.

Она отошла к окну и постояла там, обняв себя за локти. Я не читал её — нарочно, изо всех сил не читал, отвернул антенну, как отворачивают глаза. Есть решения, при которых подглядывать нельзя даже мне. Особенно мне.

— Десять лет, Ген. — Она говорила в окно. — Она… Она знает, как звали мою первую собаку. И если всё это время… — Лера развернулась. Лицо у неё было собранное, рабочее. — Печатай контракт. Один экземпляр, у меня в кабинете, из моего принтера. В файлах его быть не должно.

— Не должно, — согласился я. — И вот ещё что. В четверг у тебя перед обедом пусть Маша уйдёт на почту.

Про Елену вспомнил телефон — вздрогнул на столе в одиннадцатом часу, когда мы уже домывали посуду. Сообщение было длинное, с обстоятельными запятыми. У неё всё спокойно, муж «занят своими проблемами» — формулировка, за которой стояла неделя нашего с Ройтманом труда, — дети пишут из лагеря и с практики, а сама она соскучилась и собирается в пятницу навестить «нашу общую знакомую». Дальше шёл абзац, ради которого всё и писалось: маршрут она продумала, поедет с пересадками, три или четыре, часть пути на каршеринге, часть на маршрутках, телефон возьмёт запасной.

Я перечитал абзац дважды. Первым движением было набрать её и прогнать весь маршрут по точкам, с картой, как мы делали в мае. Я даже открыл клавиатуру. Потом посмотрел на часы и на собственное отражение в тёмном окне — человек, у которого за спиной «Зам-Зам», банкомат с неизвестным углом и пятничная монета в воздухе. Везде успевающий, всё контролирующий. Смешно.

Она взрослая женщина, сказал я себе. Она полтора года водила за нос Дроздова, у которого нюх на чужие тайны, и ни разу не спалилась. Пересадки, запасной телефон — да она осторожнее меня. Не маленькая девочка. Разберётся.

«Хорошо. Привет ей от нас», — ответил я, стёр «от нас», написал «от меня», отправил и пошёл спать со спокойной совестью. Совесть, как выяснится позже, спокойна ровно до тех пор, пока не досчитаешь до конца хотя бы одну цепочку. Но досчитывать было лень, а посуда кончилась.

Я отложил телефон и уснул легко, как в детстве, и последнее, что успел подумать: надо же, целый день прошёл, а никто не пытался меня утопить, посадить, купить или сфотографировать. Тихая, мирная среда. Побольше бы таких.

Про пятницу я старался не думать. Получалось через раз.

Глава 9

Новость про приставов прикатилась ко мне в четверг трижды, тремя волнами, и каждая следующая была правдивее предыдущей.

Первую принёс Толян. Он влетел в бокс с шиномонтажки в одиннадцатом часу, на ходу стягивая перчатки, и лицо у него светилось, как у гонца с хорошей войны.

— Шеф, ты сидишь? Сядь. У Дроздова маски-шоу! С утра! Мне Витёк с покраски позвонил, у него шурин мимо ехал: стоят двое в форме, всё выносят подчистую, компы вынесли, кассу вскрыли, самого, говорят, в наручники и мордой в капот! Народ у забора стоит, снимает!

— В наручники, — повторил я. — Приставы?

— Ну! Или ОМОН. Витёк говорит, шурин говорит…

— Толь. Приставы не носят наручников и не вскрывают касс. Они описывают имущество. С понятыми, под протокол, скучно, как инвентаризация.