Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 21

— Погодите. — Я поднял руку, притормаживая этот поезд. — Объясните мне одну вещь, я на ней спотыкаюсь. Подъёмники, стенд, эвакуатор — это же имущество фирмы, а не его личное. Елене принадлежит доля. Как мы можем арестовывать чужое железо?

— Прекрасный вопрос, на нём спотыкаются и коллеги с дипломами. — Ройтман даже оживился, у него это выражалось в том, что он одел колпачок обратно. — Мы и не арестовываем чужое железо. Смотрите. Делится доля в обществе, вы правы. Поэтому арест наложен на неё — Дроздов теперь не может свою долю ни продать, ни подарить, ни заложить, и в реестр никакие изменения не пройдут. А отдельным списком идёт то, что оформлено на него как на физическое лицо, а оформлено на него, по жадности его и по глупости, немало: производственная база вместе с землёй, эвакуатор и ещё по мелочи. Вот это — его личное, и это описывают приставы. Оборудование, которое числится за обществом, никто пальцем не тронет, и когда его юрист побежит жаловаться, что мы разоряем фирму, — а он побежит, — жалоба рассыплется об эту простую бухгалтерию. Каждый удар по своему адресу, Геннадий. За этим я слежу лично, потому что один удар не по адресу — и вся конструкция едет в кассацию.

— А если он обжалует?

— Пусть обжалует, я даже помогу ему со ссылками. — Ройтман снова снял и одел колпачок обратно. — Частная жалоба на определение об обеспечении иска его исполнения не приостанавливает. Пока он пишет, имущество стоит. Пока имущество стоит, писать ему становится всё грустнее. Юриспруденция, Геннадий, наука о времени. Кто понял про время, тому необязательно кричать.

Я смотрел на него и читал: поверх глубокого индиго шёл тёплый рабочий ток, а на вкус в кабинете стоял чай с лимоном, хотя чая нам ещё не приносили. Ройтман был счастлив. Не победой даже — правильностью. Так фонит мастер, у которого мотор собрался с первого раза и завёлся с полоборота.

— Герман Аркадьевич, вопрос дилетанта. Мы всё время бьём по имуществу. По деньгам, по железу, по доле. А по нему самому? — Я подбирал слова аккуратно, как гайку на сорванную резьбу. — За то, что он делал. За поджог, за Светлану. Посадить его — можно?

Пауза вышла длиннее его обычных. Ройтман снял очки, протёр их салфеткой, надел обратно. Индиго у него потемнело на полтона.

— Можно ли посадить человека — вопрос не юридический, а арифметический, и слагаемые там не все наши с вами. — Он аккуратно выровнял папку по краю стола. — Давайте я отвечу, когда у нас на руках будет побольше бумаги. Сейчас любой мой ответ будет вам либо врать, либо обещать, а я не люблю ни того, ни другого.

Он увёл разговор дальше, к срокам и датам, и увёл мастерски, без шва. Только я этот шов видел. Ответ у него был, ответ мне бы не понравился, и он это знал. Я убрал вопрос обратно в карман — с возвратом.

Уже в дверях он добавил, глядя не на меня, а в свой ежедневник:

— И чтобы закрыть тему, о которой вы спросите завтра. Да, я ускорил приставов. Нет, я никого ни о чём не просил. Я позвонил человеку, с которым двадцать лет назад сидел в одной приёмной, и напомнил ему, что написано у него в законе. Слово «немедленно», Геннадий. Знаете, как редко людям напоминают, что у них написано в законе? И заметьте — бесплатно.

В сервис я вернулся к трём. Двор жил обычным днём: на подъёмнике висела «Гранта» со снятой защитой, Серёга искал в ней стук, Палыч ходил вдоль новых ворот со своим блокнотом и что-то как обычно мерил — по-моему, уже пятый раз за неделю, но отговаривать его было себе дороже. У мойки шумела вода.

Про поставщика я вспомнил сам, без Толяна, и набрал их менеджера из машины. Менеджер был вежлив, как автоответчик, и содержателен примерно так же: логистическое плечо, смежники подводят, всё разрешится в ближайшие дни, приносим извинения. Я слушал этот мёд и злился. Две позиции висят пятый день, у клиента «Крузак» стоит на приколе, а мне вазелином по ушам возят про плечо. По телефону интерфейс молчит, но тут он был и не нужен: когда человеку есть что сказать, он называет даты. Когда нечего — называет плечи.

— До пятницы, — сказал я. — В пятницу либо запчасти, либо я звоню не вам.

Менеджер заверил, что услышал. Услышал он или нет, выяснится в пятницу, а пока я сказал Толяну, чтоб тот нашел у конкурентов запчасть, клиента подводить не хотелось, а сам пошёл на мойку — и попал на спектакль.

Посреди мойки стоял Никита с пистолетом высокого давления в опущенной руке и с лицом человека, пережившего артобстрел. Перед ним на решётке стоял чёрный «Тигуан», и на водительской двери его, если присмотреться, виднелось матовое пятно размером с ладонь. Над пятном, нос к носу с Никитой, возвышался Мишка.

— Ты чем работал? Вот этим? — Мишка тряс перед ним бутылкой с красной этикеткой. — Это для дисков! Дис-ков! У неё кислота в составе, ей колёсный налёт жгут! Кто тебе разрешил её на кузов?

— Она рядом стояла…

— Рядом! А голова у тебя где стояла? Так, смотри сюда. Читаешь этикетку. Всегда. Каждую. Не понял слово — спросил. Спросить не стыдно, стыдно вот это вот. — Мишка ткнул пальцем в матовое пятно. — Понял меня? Опоздал с вопросом — подвёл всех.

Я стоял у входа и не вмешивался. Не так давно этими же словами и на этом же месте Толян распекал самого Мишку — тот тогда запорол химией хромированную решётку у «Прадо». Слова ушли по наследству в целости, вместе с «подвёл всех». Мишка этого не помнил, вернее, не замечал, что помнит. Хорошая тут вода, в «Диагносте». Что в неё упало, то не тонет, а всплывает через время в следующем поколении.

— Что с дверью? — спросил я.

Оба вздрогнули. Никита побелел и открыл рот — по фону его рвануло вверх серым, тоскливым — так ждут увольнения.

— Полирнём, — быстро сказал Мишка. — Верхний слой чуть прихватило, до базы не дошло. Гриша глянул уже, говорит — полчаса работы. Мы за свой счёт, шеф. В смысле — за мой. Я недоглядел, я наставник.

Серое над Никитой дрогнуло и поехало вниз, а на его месте проступило удивлённое, тёплое, почти детское. Парень услышал, что его не сдали. Судя по лицу, с ним такое случилось чуть ли не впервые.

— За счёт заведения, — сказал я. — Первый косяк на новой работе оплачивает касса, это традиция. Второй такой же — уже будем разбираться. Этикетки читай.

— Понял, — сглотнул Никита. — Читать всегда.

Ушёл я с мойки, унося на языке карамельный привкус чужого облегчения, и в машине, пока сидел с бумагами, поймал себя на том, что листаю в телефоне галерею. Само вылезло, пальцы привели. Фотография из апреля: жёлтое здание с кривой вывеской, письменные буквы, которых я не понимаю, у входа мужик в шлёпанцах. Почтовое отделение города Катманду. Шерп прислал этот кадр в день отправки, вместо трека, и с тех пор кадр жил у меня в телефоне.

По уму его полагалось стереть в ту же минуту. Единственная физическая нитка между письмом миллиардера Викторова и таксистом Петровым лежала у таксиста Петрова в кармане — гениальная конспирация, Штирлиц рукоплещет стоя. Я навёл палец на корзину. Подержал. И не нажал, как не нажимал уже раз десять. Потому что, кроме этого жёлтого домика, у моего плана не было ни одного вещественного доказательства, что он вообще существует. Сотрёшь — и останется одна вера, а с верой у меня в последнее время перебои. Я закрыл галерею. Слабость, оформим как рассрочку: сотру после того, как письмо сработает. Если сработает.

Вечером я встал у Леры к плите и жарил картошку — на сале, с луком, по-гаражному, как когда-то с Лёхой, у которого это блюдо называлось «ужин победителей» и готовилось из всего, что нашлось в гараже к ночи. Лера ходила вокруг плиты кругами, как Маркиз вокруг сметаны.

— Мне вот интересно. — Она сделала вид, что поправляет полотенце на крючке, и сняла со сковородки шкварку. — Последняя, честное слово. Мне интересно, почему у тебя это получается, а у меня нет. Я всё делаю по рецепту, до грамма. У меня выходит гарнир. У тебя — событие.

— Потому что ты жаришь картошку, а надо жарить лук. Картошка сама приложится… Так. Стоп. Это уже четвёртая последняя.