Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 19

Обычный Иван фонил тусклой сталью, гладкой, без зацепок. В прошлую встречу поверх стали играл жёлтый охотничий азарт с игристыми пузырьками — он тогда шёл по следу и следу радовался. Сегодня азарта не было. Поверх стали лежало ржавое и шершавое на вкус, как вода из старой трубы, и под ним тянуло усталостью — той, которую я знаю по дальнобойщикам на четвёртой сотне километров. Человек напротив меня был зол и вымотан, и злость его была старше нашего разговора. Он приехал сюда уже такой.

Повод у нас с ним был копеечный: пятнадцать фотографий, мои осторожные комментарии. А сидел он с лицом человека, у которого горит склад, и пожарные не берут трубку. Несовпадение я отметил и убрал к себе в папку — разбираться было некогда, разговор начался.

— Смотрите. — Он открыл картон и выложил передо мной четыре распечатки веером, как сдают карты. — Из ваших пятнадцати осталось четверо. По каждому отработали: где был и кто это подтверждает. У двоих подтверждения сыплются, у двоих стоят, но криво. И это всё, Геннадий Дмитриевич. Больше никого. По вашим подсказкам выходят только эти люди — и ни один не подходит.

Я взял распечатки, потому что их полагалось взять. Седьмой номер из прошлой подборки был тут — подбородок, посадка головы, человек, которого я осторожно назвал похожим. Остальных троих я видел впервые.

— Этот, — Иван вытянул из веера седьмого и положил отдельно, — вам понравился в прошлый раз. Похож, сказали вы, только старше и плотнее. Так вот, забавная деталь. Человек десять лет работает водителем. У нас. В гараже компании.

— И что это значит?

— Это вы мне скажите, что это значит.

— Я вам сразу сказал: похож. — Я положил распечатку обратно в веер, не торопясь, выровняв по краю. — Похож и старше. Если бы я хотел вам кого-то сдать, я бы сказал «он». Я говорю то, что видел: старше, плотнее, и в машине у меня сидел мужчина, которого я не знаю. А уж водитель он у вас или еще кто-то — тем более.

Иван смотрел на меня секунды три. Сталь у него лежала мёртво, а ржавчина ходила кругами.

— Вы же тогда на «Киа» работали, — сказал он, глядя уже в свои бумаги.

Вопрос был брошен вбок, походя, тоном человека, уточняющего погоду. И весил этот вопрос больше всего веера. Потому что тогда, в те недели, никакой «Киа» у меня не было — я крутил баранку белой «Октавии», убитой, арендной, с пробегом под двести сорок. «Киа» появилась позже. Промолчать нельзя: человек, который в самом деле возил того пассажира, поправит машинально, не задумываясь, как поправляют, когда путают имя твоей жены. Поправить гладко тоже нельзя — я пять минут назад разводил руками и говорил «темно было, не помню».

— Да нет, — я поморщился, и морщился я честно, потому что вспоминать ту машину было физически неприятно. — «Октавия» у меня тогда была. Белая, из парка, на ладан дышала. Она масло жрала, как не в себя, я его в багажнике литрами возил, до сих пор канистру помню. «Кию» я потом уже взял… зимой, что ли. Или в феврале. Не скажу точно.

— Значит, и машина была другая, — произнёс Иван ровным голосом, и от этой ровности у меня заломило корни зубов.

Он сделал пометку. Одну, короткую, не поднимая глаз.

— Регистратор в той «Октавии» стоял?

— Хозяйский стоял. Машина арендная, парковская, регистратор ихний, писал по кругу — сутки, может, двое, и поверх. Я её в парк сдал ещё зимой, после ремонта. Где она теперь — спросите в парке.

— Спросим, — сказал Иван. — Парк, кстати, наш.

Вот тут я позволил себе внутренне усмехнуться, на самом дне. Полгода люди Артура прочёсывали Московскую область в поисках следов человека в кепке, а белая «Октавия», единственный свидетель по делу, всё это время стояла у них же на балансе, в их же гараже, со своим затёртым по кругу регистратором. Хочешь спрятать вещь — положи её владельцу в карман.

— Теперь главное. — Иван отодвинул папку и положил на стол локти. — Мы подняли камеры. Все, какие были: городские, дворовые, с заправок, с магазинов. По вашему маршруту, за три дня до и за три после. Работали три недели, смотрели покадрово.

Он сделал паузу. Пауза была рабочая, инструментальная, он ею проверял моё лицо. Я держал лицо скучающим, а под ложечкой у меня в этот момент начал открываться люк.

— И знаете, чего мы там не нашли, Геннадий Дмитриевич? Мы не нашли, чтобы к вам в машину кто-нибудь садился. Совсем. Ни одного человека за весь вечер. Вы понимаете, как это выглядит?

Люк открылся до конца. Я знал этот вкус — свой собственный, не чужой: жесть и мокрая известь. Если они смотрели все камеры и не нашли посадку, значит, посадки не было, а значит, не было и человека в кепке, а значит, есть только таксист, у которого завелась чужая карта. Дальше арифметика простая, и делает её уже другой отдел.

Говорить надо было сейчас, в эту секунду, позже будет поздно. Оправдываться бесполезно, оправданий он за свою жизнь наелся по горло и различает их по первому слогу. Вытянуть могла одна кривая живая подробность, какую на ходу не сочинишь.

— А вы хорошо смотрели? — спросил я. — Прямо каждую мою остановку?

— Каждую.

— Я к чему. Я ту посадку плохо помню, но одно помню: я тогда встал не как обычно. Обычно я у бордюра торможу, две минуты, аварийка, поехали. А там было свободное парковочное место, я в него заехал целиком, по разметке, и аварийку всё равно включил — привычка. Стоял долго, он ещё копался, пока садился…

— Видели мы вашу остановку. — Иван поднял ладонь и договорил за меня, не сверяясь с бумагами. — Парковочное место. И аварийку вашу видели. Всё видели.

— Ну вот.

— Только чтобы кто-то садился — не видели.

За соседним столом захохотали над чем-то своим. Официант пронёс мимо чайник, поставил его через два стола, там завозились и зазвенели пиалами. У меня заложило уши. Весь сытый обеденный гул отодвинулся куда-то за стекло, и в голове толчками пошёл мой собственный пульс. Всё, приехали, сказал во мне кто-то очень спокойный. Значит, вот как оно бывает — в обед, под чужой смех.

Иван вытащил из папки последний лист. Это был стоп-кадр: серый зернистый прямоугольник, угол здания, кусок парковки, белая машина. Моя «Октавия», вернее, её половина. Он развернул лист ко мне и долго смотрел сам — не на меня, на кадр. Что-то он в нём разглядывал, что-то его в этом кадре не устраивало, и я видел, как ржавое у него над сталью ходит медленными волнами.

— Там камера на фасаде висит, — сказал он наконец. Сказал негромко и не совсем мне — так бурчат себе под нос, когда сводят ведомость и она не сходится на копейку. — Банк вешал, для своих нужд. Угол наклона у неё такой, что она цепляет только капот. Капот с номером. Салон — в мёртвой зоне. Дверь пассажирская — в мёртвой зоне. Вся посадка, если она была, прошла ниже кадра.

Он убрал лист в папку и выровнял её на столе.

— Значит, вопрос остаётся открытым.

Люк подо мной закрылся так же беззвучно, как открывался, и я стоял на его крышке, и крышка была толщиной в угол наклона одной камеры.

— Открытым, — повторил Иван и посмотрел на меня уже прямо. — Поэтому так. Напротив вашей парковки, через дорогу, отделение банка. В тамбуре банкомат, у банкомата своя камера, пишет в собственный архив, угол у неё другой. Архив нам обещали поднять. К концу недели посмотрим, что цепляет она.

Он поднялся, забрал папку, бросил на стол купюру за нетронутый чай.

— Никуда не уезжайте, Геннадий Дмитриевич. Вы у нас пока единственный, кто этого человека видел. Свидетель, — он попробовал слово на вкус и остался недоволен. — Ценный.

Собирался я сказать ему что-нибудь нейтральное на прощание, из вежливого набора, и уже открыл рот — и закрыл. Потому что поймал напоследок его фон целиком: ржавчина, усталость, и в самой глубине, подо всем, короткая обиженная искра, совсем человеческая. Его гоняли. Его, профессионала с многолетним стажем, гоняли сверху, как стажёра, и гоняли за что-то, к нашим фотографиям отношения не имеющее. Уставшему человеку нельзя дерзить и нельзя сочувствовать — и то и другое он запомнит. Уставшего человека надо просто отпустить.