Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 18

Думалось сквозь обруч на удивление ясно. В голове крутился Павел Григорьевич со своей подпиской, и крутился он там неспроста. Я понимал, куда заворачивает эта карусель, и честно пытался её притормозить. Не вышло.

Потому что взять моё собственное хозяйство. Лежит на дне морском Максим Викторов, скоро год как утонул, тела нет, свидетелей нет. И приходят от него письма. Живые, рукописные, с росчерком и любимой присказкой, на непальской бумаге ручной выделки. Он рассуждает о нирване, распоряжается активами, просит перечислить деньги в фонд. Покойник дописывается. Каждый месяц понемногу, и слова ему сочиняю я, с той разницей, что у Павла Григорьевича этим занимается программа за девятьсот рублей в месяц, а у меня перо и дорогая бумага. Ему больно, поэтому он не даёт умершей закончиться. У меня причины тактические, и звучит это, если честно, куда паршивее. Разбирал весь вечер чужой механизм на винтики, а под тряпкой обнаружился свой, той же марки, только в обслуживании дороже.

Ладно. Со своим покойником у меня хотя бы цель есть, и когда-нибудь я дам ему упокоиться по-настоящему, с концами. Вторая мысль оказалась хуже, и гнал я её дольше. Она была про Леру.

Лера любит человека, которого нет ни в одном документе. По паспорту рядом с ней Геннадий Дмитриевич Петров, таксист из Серпухова. По факту — неизвестно кто, гибрид, самозванец с чужими руками и памятью о Давосе. Она гладит по голове конструкцию, собранную из архива человека, которого больше нет. И чем я, спрашивается, лучше приложения? Отвечаю тепло, прихожу вовремя, а собран, между прочим, из чужого архива.

Я гнал эту мысль до самого поворота на посёлок и на повороте нашёл, чем её бить. Я живой. Я устаю и торможу с ответами, в четыре утра я никому не отвечу за три секунды, потому что сплю и, по показаниям Леры, похрапываю в две дырочки. Я умею злиться: в пятницу я забрал у неё тёрку над казаном и отогнал её от зирвака шумовкой, как кота от стола. Пианино, которое трогать нельзя, у меня тоже имеется, и не одно, у меня их целый склад с описью. Спроси она у меня что-нибудь такое, за что живой человек разозлится, — я разозлюсь, и никакого смайлика она не получит.

Значит, разница есть. Небольшая, зато существенная: меня не отшлифовали под удобство, я весь в заусенцах, и заусенцы мои собственные, не сгенерированные под клиента.

Правда, легче от этого не стало. Потому что за Павлом Григорьевичем стоит контора с подпиской, а за мной — я сам, и никакого договора мелким шрифтом Лере никто не подсовывал. Она вообще не знает, что подписалась. Бабушка мне про камень в сапоге в субботу сказала, и камень этот с каждой неделей растёт, а идти надо дальше и вроде бы даже быстрее. Ладно. Об этом я подумаю не сегодня, у меня сегодня и так вечер получился насыщенный.

С этой мыслью я въехал в ворота. Охранник кивнул, дом стоял тёмный, только над крыльцом горел фонарь. Лера спала, не дождалась. На кухне под полотенцем нашлась тарелка с ужином и записка: «Разогрей. Если опять забудешь поесть, утром разбужу в шесть и заставлю кушать».

Я стоял над запиской и улыбался один, в тёмной кухне, с гудящей головой. Живая. Со всеми заводскими люфтами, каких ни одна подписка не выдаст.

Ужин я разогрел, съел стоя, у плиты, и понял, что действительно был голодный. Записку сложил вчетверо и сунул в карман рубашки, к телефону. Дурацкая привычка, но пусть полежит.

Таблетку выпил, лёг тихо, чтобы не разбудить. Лера во сне подгребла к себе одеяло и что-то пробормотала, я разобрал только «…накладную». Обруч на висках понемногу отпускал.

Телефон дёрнулся на тумбочке, когда я уже уплывал. Московский номер, знакомый по субботе.

«Завтра, 12:00. Кафе „Зам-Зам“, Нагатинская набережная, 22. Дальний зал, столик будет свободен».

Иван. Раньше он приезжал сам: во двор, под окна, на мою территорию, в удобное себе время и без предупреждения. Теперь назначал час и место, и место выбирал он. В его конторе такие мелочи случайными не бывают, там этому учат на первом семестре.

«Буду», — отбил я и положил телефон экраном вниз.

Я закрыл глаза и уже проваливаясь подумал, что надо бы завтра, на обратном пути, взять бородинского. Мы его сто лет не брали, всё какие-то тосты да чиабатты. Люба права была насчёт хлеба, что бы там про неё ни писала программа.

Глава 7

Ройтман позвонил в девять сорок, когда я шёл по М-2 в сторону Москвы и прикидывал, что буду говорить человеку, с которым у меня в полдень чай. Чай на таких встречах наливают, но не пьют.

— Геннадий, докладываю по пунктам, — сказал он вместо здравствуйте, и по голосу я услышал, что пункты хорошие. — Первое. Определение вынесено. Вчера, во второй половине дня. Вера Павловна рассмотрела наше заявление в день поступления, без вызова сторон, как ей и предписывает кодекс. Второе. Арест на имущество Дроздова как физического лица, арест на долю в обществе, Росреестру — запрет регистрационных действий по всем семи позициям. Налоговой — запрет на внесение изменений в реестр. Третье, оно же главное: их заявления никуда не доехали. Регистрация приостановлена.

— То есть мы успели.

— Мы успели, — согласился он. — Замечу для истории: удача здесь не ночевала. Чистая процедура. Судья обязана рассмотреть такое заявление в день поступления — она и рассмотрела. Красота закона, Геннадий, в том, что иногда он работает.

Я поблагодарил, повесил трубку и какое-то время ехал просто так, слушая, как шуршит под колёсами мокрый после ночного дождя асфальт. Гонка, в которой у противника была фора в восемнадцать часов, закончилась. Кожин со своей доверенностью мог теперь оклеивать ею гараж. Дроздов остался сидеть на своём тонущем имуществе, как на чемодане без ручки, и это следовало отпраздновать — ну, скажем, глотком воды на заправке в Молоди.

Праздник вышел короткий. На съезде к заправке я поймал себя на том, что радуюсь вполсилы, процентов на сорок, и остальные шестьдесят заняты полднем. В полдень меня ждал дальний зал кафе «Зам-Зам» на Нагатинской набережной, и человек, который его для меня забронировал, умел портить любые праздники одним своим присутствием.

Оставшуюся дорогу я готовился. Репетировать перед таким собеседником вредно: отрепетированное он слышит, как я слышу перелив в стойке. Я разложил по полкам то, что уже говорил ему раньше, и запретил себе добавлять новое. Правило тут простое, я его вывел ещё в прошлой жизни, на переговорах поглощения: врать надо ровно столько, сколько соврал в прошлый раз. Ни словом больше. Улучшенная ложь — как улучшенная строка в договоре: юристы потом три недели разгребают, и разгребают, как правило, по твоему адресу.

Человек в кепке, возраст за пятьдесят, голос тихий. Сел, помолчал, оставил карту и конверт вышел. Темно было. Всё. Больше я не знаю ничего, и знать не хочу, и уточнять не буду, даже если мне предложат за уточнения квартиру в Хамовниках.

Отдельно я велел себе не забывать, кем я на этой встрече работаю. Я там работаю туповатым везучим мужиком, которому свалилась с неба чужая карта и который до сих пор не понял, во что вляпался. Туповатый мужик не строит версий и не интересуется, как идут поиски. Ему неуютно, ему хочется домой, и он честно старается помочь, потому что боится. Роль несложная, только обидная — но за обиду в этом театре доплачивают жизнью, так что потерплю.

«Зам-Зам» встретил меня обеденным гулом. У входа стоял парень в пиджаке и смотрел сквозь меня с усердием первогодка. Я кивнул ему как старому знакомому. Парень не дрогнул, но фон у него окрасился короткой оранжевой досадой: заметили. Мелочь, а приятно.

В дальнем зале пахло тестом и бараниной. Иван сидел за угловым столом, спиной к стене, лицом к проходу, и перед ним лежала картонная папка. Руки он мне не подал — он вообще за всё наше знакомство руку подал раз или два, но сейчас я это ценил: врать без рукопожатия дешевле.

— Садитесь. Чай будете? Не будете. Я тоже не буду.

Он налил себе пиалу и не притронулся к ней. Я сел и первым делом, ещё до всяких слов, прочитал его — на такой дистанции, через стол, это выходило само, хотел я или нет. И вот тут мне стало интересно.