Росомаха. Том 5 (СИ) - Третьяков Андрей - Страница 10

Или за то, что у неё появился достойный противник?

— Тело не нашли, — Бродислав подошёл сзади, и я даже не слышал его шагов. Брат выглядел уставшим — лицо в копоти, одежда порвана, но в глазах — спокойствие. — Или успела уйти, или её вынесло взрывом. Скорее всего — жива.

— Я знаю, — я посмотрел на дымящиеся руины. — Она вернётся.

— Вернётся, — согласился Юрий. — Но не скоро. Ты уничтожил её кристалл. Всю силу, что она копила. На восстановление уйдут годы.

— Годы, — повторил я. — А потом?

— Потом мы будем готовы, — он поднялся, протянул мне руку. — Вставай. Пора домой.

Я взялся, и он помог мне встать. Ноги дрожали, но я устоял.

Вероника сидела в стороне, прислонившись к дереву, и смотрела на пепелище. Лицо её было белым, но она не плакала. Рядом с ней пристроилась одна из спасённых девушек — та самая, рыжая, что бледнела на глазах. Теперь она выглядела живой, хотя и очень слабой. Они о чём-то говорили, и Вероника вдруг улыбнулась. Впервые за всё время.

— Она молодец, — сказал Бродислав, проследив мой взгляд. — Без неё мы бы не справились.

— Знаю, — я кивнул. — Позаботьтесь о ней. Когда вернёмся…

— Позаботимся, — он хлопнул меня по плечу. — Идём. Там Львович уже всех переписывает, надо будет показаться.

— Потом, — я посмотрел на небо. Серая пелена разрывалась, и в просветах проглядывало солнце. Бледное, осеннее, но тёплое.

Я улыбнулся, чувствуя, как в груди отпускает что-то, что сжимало всё это время.

Рассвет разгорался медленно. Солнце поднималось из-за леса, и его первые лучи пробивались сквозь дым, оседающий над руинами усадьбы, превращая пепел в золотую пыль. Воздух был прозрачным и холодным, и в этой утренней свежести особенно остро чувствовалась жизнь — хрупкая, но упрямая.

Машины стояли на просёлочной дороге, в полукилометре от места, где ещё час назад бушевала магия. Львович уже уехал — его люди заканчивали зачистку, вывозили девушек в ближайший госпиталь, допрашивали захваченных послушниц. Он оставил нам слово, что свяжется, когда будут новости. И слово это, учитывая, кто его дал, было крепче камня.

Я сидел во второй машине, привалившись к дверце, и смотрел, как команда грузится. Бродислав пересчитывал людей, проверял, все ли на месте. Альфред уводил своих бойцов в глубину леса — они проверяли периметр в последний раз. Юрий возился с аптечкой на капоте второй машины, перевязывая Светлану. Та отмахивалась, говорила, что ерунда, но учитель был настойчив.

— Садитесь, — сказал я Веронике, которая стояла у дерева, глядя на дым. — Поехали.

Она обернулась. Лицо её было бледным, но спокойным. В глазах — усталость, но не та, сломленная, что была раньше. Другая. Усталость человека, который сделал то, что должен, и теперь может просто… отдохнуть.

— Мы правда победили? — спросила она.

— Правда, — я кивнул. — На сегодня — точно.

Она села рядом, молча, и я чувствовал, как напряжение уходит из её плеч, как она позволяет себе расслабиться впервые за долгое время.

В нашу машину забрались Юрий и Светлана. Бродислав устроился на переднем сиденье. Альфред и его люди поехали в первой машине, братья-маги земли — во второй, вместе с нами, а Илья и те, кому нужна была помощь, заняли третью.

— Трогай, — распорядился я.

Машина покатилась по разбитой дороге, оставляя позади дым, пепел и руины. Лес сомкнулся за нами, и через минуту усадьба исчезла из виду, будто её и не было.

Дорога назад тянулась долго. Я смотрел в окно, на серое небо, на мокрые ветви деревьев, на лужи, в которых отражались облака. Мысли путались, смешивались с образами: чёрное пламя, кристалл, падающий на пол, лицо Госпожи в последний миг. В её взгляде было уважение. Она уважала меня, и это казалось странным: меня уважал человек, который хотел меня уничтожить.

— Спи, — сказала Вероника тихо. — Я разбужу, когда приедем.

Я хотел возразить, но веки тяжелели, и я закрыл глаза.

Снилось мне поле. Бескрайнее, золотое, под ярким солнцем. Я шёл по нему, и колосья касались ладоней, шуршали, будто шептали что-то. Мне это напомнило сцену фильма про гладиатора, о котором мне рассказал один из попаданцев. У них был крутой кинематограф, наш пока и близко не дотягивал до их чудес. Вдалеке виднелся дом — тот самый, в академии, с белыми колоннами и широким крыльцом. На крыльце стояли Арина и Лиля. Они улыбались и махали мне, и я ускорял шаг, потому что хотел скорее к ним.

А потом поле кончилось, и я оказался в темноте.

Я шёл по ней, и пол под ногами был холодным, каменным. Где-то впереди горел свет — тусклый, багровый. Я пошёл на него, и свет становился ярче, горячее, и я уже знал, что увижу, но не мог остановиться.

Кристалл. Он лежал на полу, разбитый, мёртвый, и в его осколках отражалось моё лицо. А за ним, в тени, стояла Она. Целая. Невредимая. Она улыбалась, и в её глазах был не гнев, не злоба — только любопытство.

— Ты выиграл этот бой, мальчик, — сказала она. — Но война только начинается.

Она протянула руку ко мне, ласково дотронулась до щеки, и я проснулся.

— Приехали, — Вероника тронула меня за плечо. — Мы дома.

Я моргнул, прогоняя остатки сна. За окном стоял наш особняк — знакомый, тёплый, с горящими окнами на первом этаже. Дождь кончился, и солнце, пробиваясь сквозь тучи, золотило стены, делало их мягкими, почти живыми.

Я оказался дома. Выбрался из машины, и ноги чуть не подкосились — всё затекло, мышцы занемели. Бродислав подхватил меня под локоть, хмыкнул:

— Герой.

— Заткнись, — беззлобно ответил я.

Дверь открылась, и на пороге появилась Аринка. Она была в домашнем платье, с распущенными волосами, и в руках держала чашку с чаем, которая тут же выпала и разбилась о каменные ступени. Она не заметила.

— Андрей… — выдохнула она и бросилась ко мне, не глядя на разбитую чашку.

Я успел раскрыть руки, и она влетела в них, сжала так, что заныло раненое недавно плечо, но я не отстранился. Только прижал её крепче, чувствуя, как дрожат её плечи, как бьётся сердце — часто, испуганно, радостно.

— Живой, — шептала она. — Живой.

— Живой, — повторил я. — Обещал же.

Лиля стояла на крыльце, чуть поодаль. Она не бежала, не кричала, только смотрела. А потом улыбнулась — той улыбкой, от которой на душе становилось тепло, и я понял, что всё правильно, всё не зря.

Я протянул ей руку, и она сошла со ступеней, подошла, взяла её. Её пальцы были холодными, но когда я сжал их, они стали теплеть.

— Мы волновались, — сказала она просто.

— Знаю, — ответил я. — Простите, девчата. Постараюсь больше не заставлять вас нервничать. Но вы сами же понимаете, что шансов на это немного.

— Не за что, — она покачала головой. — Ты вернулся. Это главное.

Василий стоял в дверях, вытирая слёзы кончиком фартука. Он не подошёл — только поклонился, и в этом поклоне было всё: и благодарность, и облегчение, и гордость.

— Ваше благородие, — сказал он, чуть охрипшим голосом. — Вода в ванной нагрета. Обед через час.

— Спасибо, Василий, — поблагодарил я с улыбкой. — Ты первый человек, который думает о деле.

Он просиял и исчез в доме, на ходу отдавая распоряжения кухарке.

Мы вошли в гостиную, и я опустился в кресло, чувствуя, как мышцы наконец расслабляются. Арина тут же принесла подушку, подложила под спину. Лиля исчезла на кухне и вернулась с чаем — крепким, горячим, с мёдом, который так любил Василий.

— Пей, — сказала она. — Согреешься.

Я пил, и тепло разливалось по телу, вытесняя остатки холода, что въелся в кости. Холод не физический, моральный. Четырёх девчат я не спас, они погибли раньше, отдав свои души мерзкой алхимии. Никогда не буду изучать раздел с человеческими жертвоприношениями.

Точнее буду, чтобы никогда не использовать, даже случайно. Четыре жизни! И то, что мы спасли девяносто шесть, меня не извиняло. Я справился, но… опоздал. Все говорят, что я герой, псих без башни, победитель и всё такое. А меня угнетало то, что спасли не всех. Да, на войне без потерь не бывает, но легче от этого мне не было.