Контрольный выстрел (ЛП) - Несбё Ю - Страница 21

— Когда я поднялась из подвала и нашла его мёртвым на полу, он оставил мне письмо. Там было написано, что теперь я и дети сможем получить деньги по страховке жизни, потому что он покончил с собой после двенадцати, то есть уже в новом году. Договор страхования тоже лежал там; пункт о самоубийстве был обведён.

— Мм. Страховка жизни выплачивается и при самоубийстве, «при условии, что страхователь не лишает себя жизни в течение года с момента заключения договора».

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Да. Я прочитала это три раза и сразу почувствовала, что Биргер снова мог всё перепутать. Биргер не был глупым человеком, но, к сожалению, не был и таким умным, как сам думал. Мысль о том, что он мог неправильно понять этот пункт, ему даже в голову не пришла.

— Имеется в виду не календарный год, а следующие двенадцать месяцев.

— Я не знаю точно, сколько времени прошло с того момента, когда ему пришла эта идея, до того, как он её осуществил, но, как я уже сказала, он был человеком действия. Стоя там, я за минуту проверила в Google и убедилась, что он снова ошибся. — Она невесело рассмеялась. — Смешно ведь, правда? Или трагикомично.

— Значит, тебе пришлось всё исправлять.

— Да. Я понимаю, это должно выглядеть так, будто у меня очень холодное сердце, если первое, что я делаю, найдя мужа мёртвым в луже крови, — гуглю, получу я деньги по страховке или нет. А потом… потом второе. Но это дети, Харри, я должна была думать о них. Я не могла развалиться, не могла, если мы собирались выжить. Я ведь знала, что этот долг будут взыскивать.

— Значит, ты выстрелила в него. Чтобы это выглядело как убийство, а не самоубийство.

— Да.

— Ты убрала все признаки самоубийства, например письмо.

— Я сожгла его на следующий день.

— Ты сняла с него пиджак и с себя платье, вымыла ваши руки, чтобы криминалисты не нашли пороховых отложений, которые показали бы, что пистолет держали вы оба.

— Все, кто хоть немного смотрел CSI, знают такие вещи.

— Мм. Ты знала, что он проглотил часы вашей дочери?

Она кивнула.

— Он написал об этом в письме. Что сфотографировал себя с фейерверками на заднем плане — окончательное доказательство того, что он был жив в двенадцать. Что часы надёжно хранятся у него в желудке, так что никто не сможет их забрать, но при вскрытии их обнаружат.

Харри сделал ещё глоток. Она сделала то же самое.

— Криминалисты нашли волос, — сказал Харри. — От человека, который полгода назад проходил химиотерапию.

— Да. Летом Биргер получил жизнь в подарок. А потом снова отдал её. — Ламай подняла голову и чуть откинула её назад, словно стараясь удержать слёзы, наполнившие глаза. — Отдал ради нас.

Кабинки по обе стороны от них заполнились, вокруг громко разговаривали. Натужные взрывы смеха людей, которые скорее хотели веселиться, чем веселились.

— Мм. Почему ты мне это рассказываешь? Ты же понимаешь: когда я передам это дальше, страховая компания не выплатит тебе ни эре. Напротив, им придётся сообщить в полицию о попытке мошенничества.

Она кивнула. Пила чай.

— Ну?

Она прочистила горло.

— Потому что ты не собираешься заявлять на меня.

Харри коротко рассмеялся и покачал головой.

— Что заставляет тебя так думать?

— Многое. Например, то, что ты пришёл один. Ты видел моих детей. Ты работал в Бангкоке и знаешь, из какой жизни я сюда приехала. Ты встретил ростовщика, ты знаешь, что они придут за мной, если я не заплачу, и что ни ты, ни полиция не сможете меня защитить. Ты знаешь, что Биргер просто неправильно понял и не дождался двенадцати месяцев.

— Если не считать того, что времени не было: срок погашения долга наступил.

— Тебя не так трудно читать, как ты, возможно, думаешь, Харри Холе. Да, у тебя есть все основания пойти к начальству с этим. Тебя похвалят. Будут уважать. Идеальное начало на новой работе, правда? И всё равно ты меня отпустишь.

Харри всё поворачивал и поворачивал чашку, дно скребло по столешнице.

— Откуда такая уверенность?

— Люди видят твой шрам и думают, что ты должен быть жестоким, раз с тобой случилось что-то настолько жестокое. Но это сидит у тебя в глазах, Харри. Сидит у тебя в глазах.

— И что, по-твоему, ты там видишь? Ангела?

Она покачала головой.

— Слабость, Харри.

Он усмехнулся.

— Ого. Это не особенно располагает меня к тому, чтобы тебя отпустить.

— Нет, это хорошая слабость. Та, что называется человечностью. Та, с которой мы ничего не можем поделать, от которой, возможно, даже хотели бы избавиться. Мы ей подвластны, и именно она делает этот мир пригодным для жизни.

Харри посмотрел мимо неё, в окно, в темноту. Вздохнул. Чёрт побери.

Харри прошёл одиннадцать из семнадцати этажей, когда ответил на звонок.

— Все трое были причастны к киноиндустрии, — сказал Олег без вступления. — Более того, все они сотрудничали с одним и тем же режиссёром.

— Мм. И?

— У случайностей тоже есть предел, разве нет?

— Не по мнению одного астрофизика, чьё имя я сейчас не вспомню: он считал, что вероятность возникновения жизни такая же, как если бы торнадо пронёсся через мусорный бак и собрал Boeing 737. А жизнь, как известно, возникла.

— Его звали Фред Хойл, он говорил о спонтанном, случайном возникновении жизни в клетке, и смысл был в том, что жизнь не могла возникнуть случайно, что она должна была быть создана.

— Правда? — Харри остановился и прислушался, восстанавливая дыхание. — Ну вот, похоронил мой коронный номер для светских вечеринок.

Олег рассмеялся.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

— Ты запыхался. А лифт не пробовал?

— И тут ты меня подловил.

— Да брось, ты издеваешься, ведь это ты не веришь в случайности.

— Ладно, — сказал Харри и вытащил пачку сигарет. — Кто режиссёр?

— Антон Вам. Снял фильм про норвежского героя войны.

— Сейчас фильмов про норвежских героев войны больше, чем норвежских героев войны, так что тебе придётся быть чуть конкретнее.

— Не помню, но прямо сейчас он снимает фильм про 331-ю эскадрилью. Норвежцы, которые летали за союзников во время Второй мировой.

— Ладно, таких и правда было немало.

— Завтра они снимают на киностудии в Яре. Поедешь со мной?

— Я?

— Заберу тебя в восемь.

— Ты забыл, что я работаю, мальчик?

— Нет. Но я случайно знаю, что у тебя дело Неслунда.

— Ах вот как? Ну, с делом Неслунда я, возможно, закончил.

— Да?

Харри сунул сигарету между губ.

— В этой лестничной клетке такое чёртово эхо, так что поговорим завтра. Ровно в восемь.

ГЛАВА 25.

На улице ещё было темно, когда машина катилась со скоростью двадцать километров в час между виллами и заснеженными садами престижной западной части Осло. Окна и деревья были со вкусом украшены к Рождеству по одному и тому же неписаному своду правил, без всяких экстравагантных излишеств, которые можно было увидеть на востоке. У дяди Эйстейна рождественские огни висели на выгоревшем остове автомобиля, стоявшем на керамзитобетонных блоках перед гаражом. Олег притормозил перед очередным лежачим полицейским.

У Харри зазвонил телефон. Это был Клементс.

— Тебя не было на утреннем совещании, Холе.

— Занят делом, шеф.

— Утреннее совещание важнее.

— Важнее дела?

— Думаю, ты меня услышал. Это не должно повторится.

— Обещаю попробовать, шеф.

— Не называй меня шефом в таком тоне, пожалуйста.

— Ого, сколько всего надо запомнить. Мы можем уже повесить трубку?

На другом конце связь оборвалась.

Олег посмотрел на Харри.

— Уже обзавёлся новыми друзьями?

— Ты же меня знаешь.

Олег рассмеялся.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

— Знаешь что? Пожалуйста, дай нашему новому психологу провести на тебе тест Big Five. Я сказал ей, что ты кандидат на рекордно низкий балл по agreeableness (доброжелательности).

— С agreeableness всё нормально, я больше боюсь того, что они выяснили бы по остальным пунктам.