Без страха и упрёка. Дилогия (СИ) - Земляной Андрей Борисович - Страница 101

– Читайте.

Штурмин просмотрел четыре страницы с перечнями, подписал каждую и забрал свой экземпляр.

– Теперь можно ехать? – спросил он.

– Теперь можно, – подтвердил капитан. – Но мы с Кравцовым поедем с вами. Передача должна состояться при свидетелях, и оформлена актом.

– Не доверяете?

– А что это такое? – Сыскарь удивлённо поднял брови. – Доверие. Какео смешное слово. Наверное, оно что‑то означает. Но если серьёзно, то подобная операция должна быть оформлена по всем правилам и даже более того – ответил Жаров. – Профессиональная привычка. Больше бумаги – чище зад.

До детского дома добрались к сумеркам.

Снег шёл с утра и успел закрыть дорогу ровным белым слоем поверх пробитой колеи. «ЗИС» несколько раз буксовал, а последние двести метров до ворот водитель прошёл на пониженной передаче, стараясь не съехать в канаву.

Первой грузовик увидела девочка, дежурившая возле огромного окна бывшей дворянской усадьбы превращённой в детский дом.

Она закричала так громко, что из здания выбежала воспитательница, решившая, что случился пожар. Следом в коридоре появились дети. Они прижимались к окнам, вставали на подоконники и пытались рассмотреть людей, вышедших из машины.

Алексей узнал Серафиму ещё до того, как она открыла дверь.

Девочка выбежала на крыльцо без пальто, в валенках и шерстяной кофте, и одним прыжком оказалась у него на руках.

– Алексей Иванович приехал! – закричала Серафима с верха, оборачиваясь к остальным. – Я говорила, что он приедет!

Воспитательница вышла на порог.

– Серафима, немедленно внутрь! – потребовала женщина. – Простудишься.

– Я не простужусь, – возразила девочка, но ловко словно белка соскочила с рук и позволила увести себя в тамбур.

Директор детского дома Александра Михайловна Воронцова встретила гостей в кабинете. Она прочитала направление городского отдела народного образования, акт МУРа и опись груза, после чего некоторое время молчала, глядя куда‑то во вселенную, и только минут через пять отмерла, сфокусировав взгляд на Тихонове, которого женским чутьём определила как главного в этой странной компании.

– Это всё нам? – тихо спросила директор, едва держа себя в руках, чтобы просто не разреветься от счастья. Да, нормы питания детей выдерживались строго, но в позиции «белки» могло оказаться и соя и каша, а детям для полноценного питания нужно ещё много всего.

– Вам, – ответил Алексей.

– Но здесь на двадцать три тысячи рублей!

– Да, мне уже сообщили.

– Мы не можем просто принять столько продуктов от частного лица.

Жаров положил перед ней бумаги.

– Конечно же можете. Но в данном случае, вы принимаете их не от частного лица, а по акту через городской отдел народного образования. Товар реализован государством, оплачен товарищем Штурминым и передан вашему учреждению. Подпишете опись, поставите печать, затем всё оприходуете.

Александра Михайловна ещё раз посмотрела на цифру.

– У нас всё не поместится…

– Значит, часть разместим в неотапливаемом помещении, – сказал Тихонов. – Продукты на улице не оставим.

Разгружать вышли все взрослые сотрудники детского дома, водитель, милиционеры и старшие воспитанники. Маленьких удержать в здании не удалось. Они толпились в коридоре, прижимались к окнам и сообщали друг другу, что именно увидели.

Когда из кузова вынесли первый ящик с надписью «Красный октябрь», по зданию прошёл гул.

За ним появились коробки с конфетами, мешки, консервы, мандарины, одежда, валенки и игрушки. Дети перестали помещаться возле окон и высыпали на крыльцо, несмотря на окрики воспитателей.

– Назад! – потребовала Александра Михайловна. – Всё получите по списку и порядку!

– Нам не надо всё сразу, – громко сказал мальчик в шерстяной безрукавке, которого Алексей помнил по съёмкам. – Мы только посмотрим.

– Смотреть будете из коридора, Володя, уйди в помещение, – ответила директор.

– Оттуда не видно.

– Значит, увидишь позже.

Володя подчинился, но не ушёл далеко.

Алексей помогал переносить ящики до тех пор, пока Александра Михайловна не остановила его.

– У нас есть рабочие руки, – сказала директор. – А дети ждут вас с тех пор, как вернулись со студии.

В общей комнате уже поставили ёлку. Она была выше той, что стояла в учебном центре, но украшений на ней почти не было: бумажные цепи, несколько выцветших облупленных шаров, фигурка парашютиста и красная звезда на верхушке.

Как только Алексей вошёл, дети окружили его.

Серафима протиснулась первой.

– Маму пока не нашли, – Громко сообщила девочка, по‑хозяйски устраиваясь у него на коленях. – Но нашли тётю Зину. Она папина сестра. Она живёт в Горьком и написала, что приедет за мной после Нового года.

– Хорошая новость, – сказал Алексей. – Адрес совпал?

– Да. Она даже написала, что у папы был шрам на подбородке и что я в детстве разбила чашку с синими цветами.

– Значит, действительно тётя.

Серафима кивнула.

– А рисунок я ей пошлю. Потом другой нарисую.

К ним подошёл высокий подросток, с шрамом на щеке.

– И моего папу нашли, – сказал он. – Он был в госпитале под Свердловском. Раненый. Уже написал мне.

– Поздравляю, – ответил Алексей. – Письмо сохрани.

– Я его три раза прочитал и спрятал под матрас.

– Под матрасом могут мыши испортить. Отдай директору, пусть сделает копию или положит в личное дело, а оригинал храни в конверте.

Подросток серьёзно кивнул.

Другим повезло меньше.

Девочка с двумя косами получила официальный ответ о гибели старшего брата. У Володи выяснилось, что мать умерла во время эвакуации, а сведений об отце по‑прежнему не было. Совсем маленький мальчик, помнивший только красный материнский платок, так и не смог назвать ни фамилии, ни прежнего адреса.

Нескольких детей уже забрали родственники. За одной девочкой приехала бабушка из Рязани, за двумя братьями – дядя, демобилизованный после ранения. Ещё трое готовились к отъезду после проверки документов.

Остальные продолжали ждать.

– Вы всех записали тогда? – спросил Володя.

– Всех, у кого были сведения, – ответил Алексей.

– А почему одних нашли, других нет?

– Потому что страна большая, люди переезжали, воевали, попадали в госпитали и теряли документы. Иногда ответ приходит через неделю, иногда через год. Иногда не приходит вовсе.

– А если совсем не найдут? – спросила девочка с косами.

Алексей посмотрел на окружавшие его детские лица.

Дети ждали не утешения. После полутора лет войны они уже слишком хорошо отличали правду от слов, которые взрослые произносили, чтобы самим не чувствовать неловкости.

– Родных никто не заменит, – сказал Штурмин. – Ни директор, ни воспитатели, ни Любовь Петровна, ни я. Говорить обратное было бы нечестно. Папа остаётся папой, мама – мамой, даже если человек погиб или пока не найден. – Дети молчали. – Но сирота – это не только тот, у кого нет рядом родителей, – продолжил Алексей. – Сирота – это ещё и человек, за которого некому отвечать. А за вас отвечают. Вас вывезли из‑под немцев, кормят, учат, лечат, ищут родных. Для вас шьют одежду, выделяют продукты, строят школы и детские дома. Солдаты на фронте бьют немца не только за свои семьи. Они бьют его и за вас, хотя никогда вас не видели.

Володя посмотрел на ящики, которые продолжали проносить по коридору.

– А грузовик тоже страна прислала? – спросил мальчик.

– Деньги за песни получил я, – ответил Алексей. – Товары отобрали у людей, которые пытались нажиться на войне. Милиция помогла оформить их для детского дома. Получилось потому, что каждый сделал свою часть.

– Значит, вы всё равно нам купили, – решила Серафима.

– Купил. Но один человек не заменит страну.

Алексей обвёл взглядом комнату.

– Советский Союз – это не карта на стене и не слова в газете. Это миллионы людей, которые обязаны помогать друг другу. Пока мы все одна семья – наша страна живёт, а вы не ничьи и не брошенные. Вы её дети. Наши дети. У каждого из вас миллионы взрослых, которые могут стать рядом как отцы и матери, если понадобится. Они не заменят ваших родных, но не позволят вам остаться одним.