Богиня в фартуке (СИ) - Тё Илья - Страница 1

Богиня в фартуке

Глава 1. Запах ромашки

Запах сушеной ромашки перебивал даже запах старого дерева и мышей. Он проникал всюду — в щели половиц, в складки одежды, в поры кожи, в самые дальние уголки сознания. Терпкий, чуть горьковатый, с медовыми нотками и привкусом солнца, этот запах был настолько плотным, что его, казалось, можно было резать ножом, как свежеиспеченный хлеб. Он заполнял комнату, вытесняя вековую затхлость, пропитывал стены, оседал на потолке, смешивался с пылью в лучах вечернего солнца и превращался в нечто новое — в аромат жизни, которая только начиналась в этих старых стенах.

Лаана сидела на корточках посреди того, что местный староста гордо именовал «горницей», и рассматривала щель в половице. Горница — громко сказано, конечно. Так, комнатушка, метров двадцать, с низким потолком, кривыми стенами и окном, выходящим на лес. В щели, уютно свернувшись, спал толстый паучок. Круглый, как маленький меховой шарик, с лапками, аккуратно поджатыми под брюшко. Ему было хорошо. Тепло, сухо и безопасно. Он не знал, что дом продан, что скоро тут будут греметь ведра и пахнуть не только мыши, но и свежий воск от новых свечей. Что по половицам застучат человеческие шаги, что дверь будет открываться и закрываться десятки раз на дню, что в его тихое паучье царство ворвётся чужая жизнь со всеми её человеческими звуками, запахами и хлопотами. Он спал и видел, наверное, свои паучьи сны — о жирных мухах, о тёплых углах, о мягкой паутине, колышущейся на сквозняке.

Лаана ему завидовала. С профессиональной точки зрения — как Творец паутины, «коллега», — он наверняка достиг совершенства: и плёл паутину ровно настолько хорошо, насколько это требовалось, чтобы ловить мух. Не лучше, не хуже просто... идеальный баланс. Золотая середина, о которой мечтают все демиурги. Ему было наплевать на инфляцию расширяющихся вселенных, на гравитационные аномалии сливающихся чёрных дыр, на невообразимую пустоту войдов, меняющую сами основы физики и даже на вездесущую энтропию. У него была муха на завтрак, муха на обед и муха на ужин — и это закрывало все вопросы миротворения.

— Тебе не надо создавать миры, — шепнула она паучку. — Просто плетёшь себе паутину. И никто не просит тебя сделать так, чтобы вселенная была эстетичной и функциональной одновременно. А также при этом не оскорбляла чувства верующих.

Паучок не ответил. Паучки в этом мире вообще не умели говорить. И это было прекрасно. В прошлом мире Лааны насекомые — ну, в смысле разумные инсектоиды — разговаривали без умолку и вечно жаловались на условия труда. У них были профсоюзы, коллективные договоры, требования по улучшению рабочих мест и обязательные обеденные перерывы. Они пикетировали божественные чертоги с плакатами «Мы не Рой, мы Личность!» и постоянно требовали повышения ФОТ.

Дом достался Богине почти даром. За пару горстей небольших серебряных слитков, сгенерированных Лааной в какой-то нейтронной звезде, которые здесь ушли на ура. Староста по имени Тобиас долго тряс её руку и всё порывался рассказать, что крыша течёт только в углу, а печь дымит, только если топить неправильно. А если топить правильно, то... Он говорил, говорил и говорил без умолку — словоохотливый, как все провинциальные старосты, — и речь его лилась непрерывным потоком, словно горный ручей по весне. Лаана слушала вполуха. Кивок. Ещё кивок. Понимающее выражение лица. «Да-да, конечно», «обязательно учту», «спасибо за предупреждение». Автоматические реакции, отработанные за миллиарды лет общения с бесчисленными просителями в собственных бесчисленных храмах.

Её интересовало не то, что течёт, а то, чего не течёт — например, магия. Богиня посмотрела в окно.

Там возвышался, огораживая участок, кривой забор. Доски, сбитые кое-как, разной длины, разной ширины, разной степени трухлявости. Где-то торчали гвозди, где-то зияли дыры, где-то забор уже начал клониться к земле, устав от многолетнего «кривостояния». Он был настолько кособоким, что казалось, будто его строил пьяный плотник в безлунную ночь. Но он был. И был уже свой. Собственный. Отгораживая её новый маленький мирок от гигантского «остального» мира.

За забором тянулась в сторону бескрайних полей пыльная грунтовая дорога. А какая ещё? Средневековье же, туды его в качель! Вполне приличная такая дорога, чтобы по ней можно было ходить на ближайший фермерский рынок в солнечную погоду. И вполне «грунтовая», чтобы в дождь увязнуть в ней по колено, проклиная всё на свете и вытаскивая сапоги из липкой, чавкающей грязи. Такие дороги Лаана помнила ещё из своей первой, человеческой жизни. Они были везде одинаковы — пыльные летом, грязные весной и осенью, скользкие и заледенелые зимой. По ним ходили крестьяне, ездили телеги, бегали собаки. По ним уходили на войну гордые мужчины и возвращались с войны сгорбленные калеки. По ним текло время.

За дорогой простиралось поле пшеницы. Невероятно скучной, банальной, короче... обычной такой пшеницы. Ни грамма магии. Никаких богов, магов и заклинаний. Только ветер, солнце и колосья.

Рай.

Колосья при этом вели себя образцово: они просто «колосились», не пытаясь заговорить, не светясь в темноте и не требуя ежемесячных жертвоприношений. Они росли себе и росли, наливаясь зерном, желтея к осени, склоняясь под тяжестью урожая. Как колосились тысячи лет до них. Как будут колоситься тысячи лет после. Колосья колыхались под ветром, создавая словно бы бесконечную золотую волну. Хлебное море, уходящее к самому горизонту, где небо опускалось на него, как одеяло на спящего ребёнка. Этот вид был настолько прекрасен, что у Лааны защипало в носу.

Наконец, видимо устав бесконечно говорить, староста ушёл, забрав серебро и оставив Богине все бумаги на покупку дома.

Попрощавшись с ним, Лаана захлопнула дверь и не скрывая ликования, словно девчонка, покружилась на месте раскинув руки. Если бы кто-то из местных это увидел, он бы решил, что у новой соседки не все дома. Что, в общем-то, было чистейшей правдой: дома у неё до этого мига как раз не было, был только что купленный, но это уже детали, не имеющие значения с точки зрения божественной метафизики.

— Ну-с, сударыня, — произнесла она вслух, обращаясь к самой себе. Голос её, привыкший к долгому многотысячелетнему... простите, многомиллионолетнему молчанию, звучал хрипловато. Обычно-то Богиня общалась со своей паствой — ну там, разными героическими героями, пророческими пророками, избранными избранниками, великими духами и прочими младшими божествами — исключительно мысленно. — Итак, начнём обустройство! — Она хлопнула в ладоши, и слово сорвалось с губ само, хотя и не имело никакой силы, кроме силы привычки:

— «Материализация»!

Мир вокруг вздрогнул и переменился.

В комнате немедленно, прямо из пустоты, соткались шторы — тяжёлые, льняные, с вышивкой васильками, какие любили в здешних краях степенные хозяйки. Следом за ними, повинуясь незримому приказу Создательницы Всего, на окна легла тюль — прозрачная, как утренний туман, с кружевными краями. На кухне, за перегородкой, с весёлым стуком материализовались шкафчики — великое множество, от пола до потолка, с резными ручками и скрипучими дверцами, какие бывают только в домах, где хозяйки любят готовить и где вечно пахнет горячей выпечкой. А по всем комнатам — и на первом этаже, где предстояло принимать посетителей, и на втором, где Богиня собиралась почивать и принаряжаться, — буквально волнами «сотворения» расходилась мебель. Кровати с перинами, взбитыми невидимой рукой. Стулья с гнутыми спинками. Комоды, полные белья. Шкафы, уже уставленные посудой. На полках появились местные книги в кожаных переплётах, на стенах — зеркала в потемневших рамах, на подоконниках — герань в глиняных горшках. Одеяла — стёганые, пуховые, шерстяные — аккуратными стопками легли в сундуки. Простыни, наволочки, полотенца — все полотняное, домотканое, с запахом льна и солнца — заполнили бельевые корзины. Ковры — половики, дорожки, пёстрые паласы — укрыли деревянные полы, чтобы приглушать шаги и окружить хозяйку уютом.