Хранители чудес - Стайн Элиот - Страница 30

История же Сардинии в целом — это вечное сопротивление постоянному натиску захватчиков. Когда на их белоснежные пляжи один за другим, подобно волнам, совершались набеги завоевателей, сардинцы сумели сохранить свою самобытность и совершенно независимый дух, найдя убежище в неприступных глубинах острова — суровом ландшафте гранитных скал, скрытых карстовых пород и усыпанных валунами каньонов. На протяжении сотен лет, пока пунические и римские войска продвигались все дальше и дальше вглубь острова, потомки нурагической цивилизации использовали лабиринты коридоров своих замков для партизанских вылазок против наступающих врагов. В результате, несмотря на 700 лет господства на побережье, римлянам так и не удалось завоевать или даже покорить скалистое ядро Сардинии. Пережив шестнадцать восстаний хитрых горцев-островитян, римский оратор Цицерон назвал эту местность Барбарией за свирепость ее жителей, похожих на варваров «в одеждах из грубой шерсти», а после римляне отступили{91}. Спустя почти две тысячи лет это название стало звучать как «Барбаджа», а суровое и непокорное сообщество одиноких деревень, упирающихся в вершины гор Дженнарженту и Супрамонте, до сих пор определяет такой же суровый и непокорный нрав всего острова. Во многих отношениях Барбаджа — это духовное сердце Сардинии, а Нуоро — ее географический и культурный центр. Внушительные горные массивы служили естественным бастионом этой местности, фактически создавая остров внутри острова, где и сохранились древние обряды коренных жителей Сардинии.

В городе Десуло люди поклонялись дереву и камню вплоть до средневековья. До 1950-х годов во многих деревнях была пожилая женщина-колдунья, известная как агаббадора (от команды на сардо «accabbadda!», что означает «кончай его!»), которую вызывали к смертному одру человека, чтобы избавить его от страданий одним ударом молотка по голове. По всей Барбадже я видел пастухов в шерстяных плащах, которые собирались в плотный круг с опущенными головами и лицами, освещенными пламенем костра, при этом они торжественно распевали cantu a tenòre — серию печальных пасторальных стихов, традиционно исполняемых глубоким гортанным голосом, еще с тех времен, когда все люди знали только четыре звука, которые имитирует каждый певец: блеяние овец, мычание скота, шум ветра и зов пастуха. А в нескольких минутах езды к югу от Нуоро, в городке Мамойяда, я наблюдал, как каждый январь мужчины перевоплощаются в чудовищ, надевая угрожающие маски из черной кожи, темные туники из овчины и пристегивая к спине килограммов по 30 коровьих колокольчиков. Ночью они медленно тащатся, ссутулившись, по улицам, а заканчивается это серией синхронных конвульсий, и их медные колокольчики заходятся в громоподобном трезвоне. Эти существа называются мамутонес (mamuthones). Они являются каждую зиму с таких давних времен, что никто уже толком не знает, откуда пошла эта традиция, что означает само слово, — но многие сардинцы полагают, что действо отсылает к неким доисторическим обрядам экзорцизма{92}.

В каком-то смысле давно исчезнувшая нурагическая цивилизация Сардинии никогда не исчезала полностью. В Барбадже до сих пор говорят на самом консервативном языке сардо, в котором сотни слов сохранились еще с бытности древних строителей-нурагов. Века отступления вглубь материка привели к тому, что остров стал одним из самых генетически изолированных в Европе: почти 80 % современных сардинцев имеют прямое родство с исконными жителями острова эпохи неолита{93}. Продолжительность жизни этих горцев выше, чем где-либо еще. На Сардинии проживает почти в десять раз больше столетних людей на душу населения, чем в США, и она стала первым из пяти глобальных регионов так называемой «голубой зоны» (мест, «где продолжительность жизни и показатели здоровья людей наиболее высоки»){94}.

Как и подобает острову с древней душой, у сардинцев долгая память. Века, в течение которых непрошеные гости обращались с ними как с гражданами второго сорта, научили сардинцев полагаться в вопросах выживания исключительно на свои силы, что привело к формированию замкнутой культуры, привязанной к своей земле и с явной настороженностью по отношению к чужакам. Люди здесь никогда не забывали, как римляне поработили столько жителей прибрежных районов Сардинии, что термин «Sardi venales» («сарды на продажу») стал общим латинским выражением по всей империи, означающим все дешевое и никчемное{95}. Или как арагонцы насадили по всему острову феодализм. Но самое главное — многие сардинцы так и не простили своим нынешним хозяевам, что они продолжают эксплуатировать остров как колонию.

«Эта Италия — самые худшие правители, которые у нас когда-либо были», — сказал сардинский журналист и режиссер-документалист Антонио Санна. Мы с ним сидели на площади Сатта в Нуоро, и он вспоминал, как пьемонтские лесорубы вырубали леса на острове, чтобы построить железные дороги на материковой части Италии для усиления промышленной революции в Северной Италии в XVIII и XIX веках. В XX веке итальянское правительство замусорило Сардинию скоплением военных баз НАТО и нефтехимических заводов, которые выводят большую часть прибыли за пределы острова. Созданный Ага-ханом в 1962 году на северо-восточном побережье острова роскошный курорт Коста-Смеральда, Изумрудный берег, райское, ухоженное местечко для европейских и арабских мультимиллионеров, возможно, и вывел Сардинию на карту, но с самой Сардинией он имеет так мало общего, что в народе его называют La Costa Rubata («Краденый берег»){96}.

Это объясняет, почему сегодня на острове вы непременно увидите «национальный» флаг Quattro Mori («четыре мавра»), гордо развевающийся над окнами квартир, и надписи «Sardigna non est Italia» на стенах, провозглашающие: «Сардиния — не Италия». В Барбаджи эта тяга к независимости проявляется еще ярче, и на пути между городами везде стоит по два уличных указателя: один с названием города на итальянском, а другой — на сардинском. И в каждом населенном пункте надписи на сардо неизменно сохраняются в первозданном виде, а те, что на итальянском, пестрят дырами с кулак от прямых попаданий из ружья.

— Это правительство замалчивает историю нурагической цивилизации, отрицает сардинский язык и забирает нашу землю, — говорит Санна. — Фестиваль Сан-Франческо и су филиндеу — это сопротивление тем внешним силам, что сровняли с землей нашу традиционную культуру.

На протяжении веков личная и сельскохозяйственная жизнь в центральной части Сардинии диктовалась рядом неписаных правил, основанных на принципах достоинства, чести и мести, известных как «кодекс Барбаджи» (codice barbaricino), главный указ которого гласил: «sangue chiama sangue» («кровь взывает к крови»){97}. В этом мире Дикого Запада пастухи часто воровали овец из деревень противника, но никогда не трогали овец из своих собственных городов, запуская бесконечный цикл бандитизма и вендетты, а иностранные правительства тщетно пытались пресечь это безобразие, запретив сардинцам отращивать бороды, чтобы воров было проще опознать. Но к 1800-м годам бандитизм в Барбадже превратился из частного явления в политическое: вооруженные винтовками пастухи начали ради выкупа похищать богатых иностранных землевладельцев, пряча их в горных пещерах Барбаджи, и эта практика продолжалась до 1990-х годов. Однако в самой Барбадже разбойников не считают преступниками; на Сардинии к ним всегда относились даже с уважением — как к благородным борцам с захватчиками, воплощающим историю острова. Эти борцы грабили богатых, чтобы помочь менее удачливым, и бросали вызов римскому правительству, как их предки бросали вызов Римской империи. Та самая Божья пряжа — своего рода дань уважения их образу.

— Праздник Сан-Франческо посвящен бандиту из Нуоро, в начале 1800-х годов обвиненного в убийстве, которого он не совершал, — рассказывала Абраини, заканчивая последний, шестой круглый лист филиндеу за день. Затем она повесила фартук с вышитой по-итальянски надписью «СУ ФИЛИНДЕУ, СТАРИННАЯ ПАСТА ИЗ БАРБАДЖИ», налила каждому из нас по эспрессо и постелила на стол пластиковый коврик, превратив свою паста-лабораторию снова в кухню. — Этот разбойник прятался в пещерах и обратился к Святому Франциску со словами: «Если в твоей милости спасти меня, то я сяду в свою телегу, запряженную волами, и там, где волы остановятся сами, я построю церковь в твою честь». Разбойник был освобожден, и, как гласит легенда, он запряг свою повозку, отправился в путь от церкви в Нуоро и побрел по диким, безмолвным внутренним районам Сардинии. Через 33 километра волы замерли среди живописного пейзажа из известняковых карстов и белых ущелий, который официальный туристический сайт Сардинии описывает как «Среднеземье».