Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел - Страница 12

Аполлон подходит к нам, но Лав остается сидеть — полагаю, из вежливости. От мысли, что она ни на секунду не допустила, что имеет право пойти с нами, мне хочется реветь часами.

— Ты тоже, Воровка поцелуев, — добавляю я. — Ты ведь была подругой Афри.

— Я любила Дейзи, — подтверждает она.

Я веду их в спальню — это хаос из цветов, постеров и гирлянд, развешанных по стенам. Подхожу к комоду, где храню белье и пижамы, и открываю третий ящик. Отодвигаю майку, открывая содержимое.

В углу лежат две пары младенческих носочков. Одни голубые, другие розовые.

И хотя они здесь уже несколько месяцев, при виде их я начинаю дрожать так сильно, что боюсь сорваться.

Единственное, что мешает мне разрыдаться — это то, что Хайдес начинает плакать вместо меня. Слезы быстро бегут по его коже, по шраму, и скатываются с подбородка, ныряя в белую ткань его футболки. Он протягивает руку к носочкам и берет один голубой.

— Герм, зачем ты мне это показал? — шепчет он. — Больно, черт. Больно до…

— Я чувствую себя так каждый день с тех пор, как она умерла, — перебиваю я его. — Ты понимаешь меня?

Хайдес пытается что-то сказать, но всхлип сотрясает его и съедает слова.

— Да, мы понимаем тебя, — берет на себя роль представителя Аполлон. У него блестят глаза, но лицо остается ледяным. Он из последних сил старается не казаться слабым.

Это негласное обещание, которое мы дали друг другу годы назад. Мы не можем быть сломлены все сразу. Всегда должен быть кто-то, готовый взвалить на себя чужую боль и облегчить её. По очереди. Не может исчезнуть последняя опора. Мы не можем рухнуть все вместе.

— Я думаю о ней каждый день. Каждое мгновение думаю о ребенке, которого она носила, — признаюсь я. — Гадаю, каким бы он был. Сколько любви я мог бы ему дать. Насколько забавно было бы смотреть, как Термос меняет ему подгузник…

Хайдес выдает короткий смешок сквозь слезы. Он кладет носок на место, но не перестает смотреть в ящик.

— Знаю, сейчас считается спорным привязывать голубой и розовый к полу детей, но это был самый простой выбор.

Вот и я — начинаю нести чепуху, чтобы разрядить обстановку.

Обернувшись, я ловлю взгляд Лав. Она стоит, прислонившись к косяку двери, скрестив руки на груди, и наблюдает за нами с нежной улыбкой.

Усталым движением я задвигаю ящик. — Я бы так хотел быть «дядей Герми».

— Однажды ты им станешь, — успокаивает меня Аполлон.

Всё еще влажные глаза Хайдеса привлекают мое внимание, и я выдавливаю слабую ухмылку, давая понять, что всё в порядке. — Вы с Маленьким раем могли бы подарить мне немного радости.

Он торопливо и грубо вытирает слезы ладонями. — Я тебя ненавижу, почему ты вечно заставляешь меня плакать?

— Дива сегодня проснулась чувствительной.

— Я тебе морду начищу.

Я приобнимаю его за плечи и притягиваю к себе. — Когда-нибудь я подсуну тебе дырявый презерватив и смогу подарить эти носочки твоим детям. Дядя Герми, готов и заряжен проводить уроки секса и таскать их по клубам.

Аполлон качает головой, пряча за этим жестом удивленную улыбку, и спешит выйти из комнаты, бормоча что-то, понятное только ему.

От меня не укрывается его не слишком скромный взгляд, брошенный на Лав, но та, кажется, не замечает — слишком сосредоточена на мне.

Хайдес исчезает через мгновение. Остаемся только я и агент Лиакос.

Шаг за шагом я сокращаю дистанцию. Она выпрямляет спину и готовится дать мне отпор — ну чисто схватка хищников в саванне.

— Убери когти, — подначиваю я её.

Лав делает жест головой в сторону двери. — Значит, присоединишься к нам?

— Думаешь, я идиот, да?

Она морщит нос. — Нет, я думаю, что вас, Лайвли, лишили детства и большей части юности. И я понимаю, как тебе тяжело.

— Я никогда не был таким сильным, как мои братья.

Это правда. И я не считаю это недостатком или чем-то, чего стоит стыдиться. Одни люди страдают, другие борются, чтобы не страдать. В любом случае, главное — жить.

Лав решается сделать шаг ко мне и заглядывает в глаза. — Мой отец умер этим летом. Тимос возится с Пандорой и ни на секунду не дает слабину. Я пытаюсь делать так же, но страдаю каждый день, как и ты.

— Мне жаль…

— Когда тебе будет не хватать Дейзи и покажется, что ты один — зови меня. Мы можем справляться с этим горем вместе. Ты со своим, я со своим.

Я ищу в её лице хоть малейший признак притворства. Но нет, она кажется абсолютно искренней. Спонтанная улыбка растягивает мои губы. — Ты еще и воровка улыбок, агент.

Глава 7. ИСТОРИЯ ОДНОГО ИМЕНИ

Пандора была принята в доме Эпиметея, став первой невестой среди людей. Однажды, воспользовавшись отсутствием мужа, Пандора подошла к многочисленным сосудам в доме, наполненным вином, зерном и маслом. Среди них, однако, был один особенный, который боги хранили в тайне запечатанным; женщина поддалась искушению и открыла его. Как только она подняла крышку, из сосуда вырвались все беды мира и рассеялись среди людей. Пандоре удалось закрыть сосуд лишь тогда, когда было уже слишком поздно. Единственное, что осталось внутри, — это надежда («elpis»), то есть ожидание того, чему еще суждено свершиться.

Лав

МОИ родители всегда рассказывают, что еще в мамином чреве я была само очарование — крошечное существо, которое росло в тишине, не доставляя никаких хлопот. Даже когда я родилась, я почти не плакала, настолько была миролюбивой. «Настоящая любовь» — эту фразу они повторяли чаще всего.

«Ваша дочь будто уже влюблена в этот мир и жаждет жить».

Вот почему они решили назвать меня «любовью». Лав. Агапи.

И, честно говоря, это имя подходит мне идеально с самого рождения. Я не капризничала, ела, спала, играла. Была образцовой ученицей, дружила с надежными ребятами, которые никогда не сбивали меня с пути истинного, и не создавала проблем семье.

Мой брат, Тим, — полная моя противоположность. Уже с первых месяцев беременности мать поняла, что этот ребенок задаст ей жару. Период был непростой: обследования и визиты к врачу стали ежедневной рутиной. Тим брыкался как одержимый, он отчаянно хотел заявить о себе. Схватки длились больше суток, и когда брат появился на свет, его пронзительные крики эхом разнеслись по всей больнице. Мама всегда вспоминает, что акушерка чуть не разрыдалась от отчаяния, пытаясь его успокоить.

«Ваш сын будто уже разгневан на весь мир».

Его назвали «гневом». Тимос, по-гречески.

И остальная его жизнь тоже не была спокойной. Чем старше он становился, тем больше творил дел. Никогда не сидел на месте, был привередлив в еде, много плакал. К двенадцати годам он трижды ломал руку и вывихивал оба плеча. Он был крайне вежливым мальчиком, но с вечно сердитым выражением лица, что выглядело почти комично.

Но мы с ним… всегда были единым целым. У нас семь лет разницы, но это никогда не влияло на наши отношения.

«Когда Тим держал тебя на руках, казалось, ты заражаешь его любовью и спокойствием», — говорил папа.

Мы будто близнецы, родившиеся с разницей в семь лет.

Когда он выбрал военную карьеру, я поняла, что хочу заниматься чем-то подобным. В итоге мы стали работать вместе в ЦРУ, несмотря на всё его недовольство.

Брат — лучший человек из всех, кого я знаю. Мы грыземся как кошка с собакой и миримся через две секунды. Он тот, кто залечивает раны, нанесенные мне другими, даже если я его об этом не прошу.

Потеря Дейзи была болезненной. И я виню себя каждый день, потому что там, где ему удается унять мои страдания, я не способна на то же самое.

— Гапи, помоги мне, или я прострелю ему пасть, чтобы он заткнулся, — рявкает Тимос, ударяя кулаком по столешнице.

Арес, держась на приличном расстоянии, вскидывает руки. — Тебе бы успокоиться. У тебя есть ромашковый чай в этой занюханной дыре в три квадратных метра?

Я хватаю брата за предплечье и тяну назад, прежде чем он набросится на Ареса.