Сгорая от любви (ЛП) - "Рокиа" - Страница 51

— Наверное, потому что я конченый ублюдок, как утверждают в народе, — без тени сомнения отзывается он.

О боже, Вирджиния, замолчи. Я испуганно прикусываю нижнюю губу. Я ведь не собиралась говорить это вслух!

Эдоардо бросает на меня мимолетный, сканирующий взгляд, после чего снова утыкается в свою тарелку и принимается лениво ковырять вилкой кусок мяса: — Можешь не делать такое испуганное лицо. Я прекрасно знаю, кто я. И сегодня на этой чертовой трансляции я лично позаботился о том, чтобы меня возненавидело еще большее количество людей.

Я крепко прикусываю внутреннюю сторону щеки. Он говорит о том, о чем только что шептались испуганные девчонки на кухне? — Что вы имеете в виду? — против воли срывается с моих губ.

— Эта клоунада на камеру, где я прямым текстом угрожаю собственным гражданам, — он кривит губы в циничной, ядовитой усмешке. — Смешно, правда? И ведь самое забавное, что весь этот пафосный текст писал даже не я, а Совет… но — о чудо! — магия сработала, я снова покорно разжег пламя их ненависти и наказал виновных. Абсурдная штука — абсолютная власть, согласись?

Его нынешний язвительный, хлесткий тон сейчас находится в каком-то диком, шизофреническом контрасте с тем невнятным, задыхающимся лепетом, который я слышала в гардеробной всего пару минут назад. Коктейль из тяжелых транквилизаторов и крепкого виски менял его на глазах, словно в одном физическом теле насильно заперли двух совершенно разных, смертельно враждующих существ, которые ежесекундно пытались уничтожить друг друга.

Я приоткрываю рот, чувствуя, как сердце замирает: — Так значит… именно из-за этого вы минуту назад не могли сделать даже вдох?

Темные, как безлунная полярная ночь, глаза Эдоардо медленно и дотошно принимаются изучать каждую черточку моего лица. — Из-за того, что я в очередной раз обрек на смерть нищих и голодных? — его голос звучит пугающе ровно. — Не знаю. Наш великий народ во внешних секторах никогда меня особо не жаловал. Так что, возможно, они получают по заслугам. — Он высоко вскидывает брови. — Я сказал: ешь.

Я деревянными пальцами беру тяжелую серебряную вилку, судорожно сжимаю её и делаю глубокий вдох, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Успокойся, Вирджиния. Дыши ровно. Я аккуратно накалываю кусочек цукини. Медленно жую и с огромным трудом сглатываю еду, чувствуя, как в горле мертвым грузом встает удушливый, колючий ком.

— Получают по заслугам? — переспрашиваю я, и в моем голосе отчетливо проскальзывают опасные, стальные нотки.

Эдоардо шумно вздыхает: — Естественный отбор, закон пищевой цепочки. Кто-то на самой вершине живет в абсолютном шоколаде, а кто-то на самом дне жрет грязь. Это чертовски несправедливо, но не я придумал этот мир и эти правила.

Он продолжает лениво жевать, а в моей голове в эту секунду с новой, сокрушительной силой взрываются страшные картины из моего собственного детства. Я отчетливо, до тошноты вспоминаю обглоданные до прозрачного состояния куриные кости, которые мы в буквальном смысле размалывали в труху, чтобы сварить хоть какое-то подобие бульона. Вспоминаю старые, серые газеты, в которые несчастные матери бережно заворачивали новорожденных младенцев, потому что у них не было денег даже на кусок чистой ткани.

— Та слепая ненависть, которую вы сегодня получаете в свой адрес — это лишь закономерное следствие вашей же гнилой, сломанной системы! — мой голос начинает дрожать от сдерживаемой ярости. — Системы, которая изо дня в день вынуждает тысячи ни в чем не повинных семей пограничных секторов идти на самые жуткие, отчаянные меры, чтобы просто не сдохнуть с голоду!

Он вдруг тихо, как-то совсем по-доброму улыбается. И эта его неуместная улыбка заставляет мою кровь в жилах закипеть с такой силой, что я до хруста в суставах сжимаю вилку, пытаясь удержать себя в рамках дозволенного.

— Они всегда меня ненавидели, Вирджиния. Сколько я себя помню. А теперь они еще и устраивают бунты. Что ж, по крайней мере, теперь у этих оборванцев появится действительно веский, официально задокументированный повод меня ненавидеть. И если уж быть до конца честным… — он слегка наклоняет голову набок, прищуриваясь. — …с какой стати я должен тратить свои нервы и переживать о благополучии людей, которым глубоко плевать на меня и мою жизнь?

Я ошарашенно хлопаю ресницами, не веря своим ушам: — Но ведь… вы же их Король.

— По трагическому и крайне сбрендившему стечению обстоятельств — да, я Король. Вот только никто из этих людей никогда в жизни меня таковым не считал.

Я с глухим стуком бросаю вилку обратно на тарелку: — И поэтому вы собираетесь и дальше гробить себя этими паническими атаками, горстями глотать колеса и заливать глаза литрами виски?!

— Ну почему же, ты упустила самую важную, деликатную часть моего ежедневного расписания, — Эдоардо берет со стола хрустальный бокал и неторопливо, до самых краев наполняет его темным вином. — Ты забыла упомянуть ту часть, где я забиваюсь в угол и с нетерпением жду, когда мой названый братец вернется из небытия, обрушит на мою голову всю мощь своей благородной мести и сотрет меня в кучку серого пепла. — Он делает короткий глоток. — Поверь, это, пожалуй, самая интригующая и захватывающая часть моей никчемной жизни.

— А обычный народ-то в чем перед вами провинился?! — я больше даже не пытаюсь контролировать громкость собственного голоса. Мой желудок скручивает болезненный спазм, а кровь огненным потоком бурлит в венах. — Неужели только зажравшиеся жители первых четырех секторов имеют исключительное право на вашу королевскую защиту и заботу?!

Эдоардо делает очередной неторопливый глоток, ни на секунду не разрывая нашего тяжелого, дуэльного зрительного контакта. — Они демонстрируют мне свою абсолютную лояльность, — он аккуратно опускает бокал обратно на скатерть.

— Да потому что они, черт возьми, могут себе это позволить! — я яростно хмурюсь, подаваясь вперед.

На его губах снова играет слабая, едва заметная усмешка: — Преданность и лояльность не покупаются за деньги, Вирджиния. Это их базовый, священный долг перед короной — демонстрировать верность своему монарху. Вместо этого эти твари предпочитают устраивать подпольные заговоры, поднимать мятежи и плести интриги за моей спиной. Своим поведением они не оставляют мне выбора. Они буквально вынуждают меня бить на опережение, чтобы я в очередной раз не получил подлый, смертельный удар в спину.

— Они всего лишь несчастные, доведенные до отчаяния мирные граждане! Они бы никогда в жизни не посмели ударить вас в спину…

— Артур тоже был всего лишь моим родным братом, — безжалостно перебивает меня Эдоардо.

И в эту секунду в его некогда твердом, королевском голосе что-то с глухим треском ломается окончательно.

Он мгновенно отводит взгляд в сторону, упрямо уставившись в стену. Между нами тяжелой, многотонной плитой ложится оглушительное, мертвенное молчание, и я не нахожу в себе смелости его нарушить. Глубокая, незаживающая рана, которую в свое время нанес ему Артур, до сих пор продолжает кровоточить и с дикой болью разрывать его изнутри. Эта травма намертво выжжена в его измученном сердце, она татуировкой въелась в его бледную кожу. Она ядом течет по его венам — до такой степени, что теперь во всем гребаном мире он видит исключительно потенциальных врагов, предателей и шпионов.

Мне до безумия хочется крикнуть ему прямо в лицо, что массовые казни и жестокие наказания собственного голодающего народа никогда в жизни не исцелят его внутреннюю боль. Что это путь в бездну. Но я не успеваю открыть рот — из-за массивной дубовой двери внезапно раздается громкий, до боли знакомый голос дежурного гвардейца:

— Ваше Высочество, леди Анна покорнейше просит разрешения войти в ваши покои.

Я пулей вскакиваю со своего места. Сердце испуганно делает кульбит. Я лихорадочно, за доли секунды оправляю подол своей служебной формы, судорожно разглаживаю складки на фартуке и на максимально допустимой скорости отступаю в самый дальний, темный угол комнаты. Смиренно опускаю голову, намертво утыкаясь взглядом в паркетные доски у себя под ногами. Служанка вернулась на свое место.