Другие миры кроме этого - Кинг Стивен - Страница 4

— Ты шутишь.

Пэйтон криво улыбается и крутит пухлым пальцем у виска. В Америке дети так показывают знак «ку-ку», крыша поехала. В Дези это означает, что человек выращивает червя.

Никто не знает лучше Джека, как стремительно меняется настроение Янгблада: вещь, которой он не мог нарадоваться еще вчера, на следующий день объявляется скучной и дурацкой.

Прежде чем Джек успевает приободрить Пэйтона — в конце концов, Пэй служит Большому Кахуне придворным шутом, — этот седеющий, страдающий избыточным весом беженец родом из Рино, штат Невада, растягивает рот в широченной улыбке и распахивает двойные двери. Он шествует вразвалочку, смешно косолапя, что само по себе выглядит забавно, пусть и не совсем политкорректно. Он движется по ковру с вытканными стрелками и их дамами из давно сгинувшего мифического города Гилеад, раскинув руки, с наконечником стрелы, торчащим с одной стороны головы, и оперением — с другой.

— Простите, что так долго, сэй Янгблад, но у меня жуткая, жуткая головная боль!

Янгблад восседает на похожем на трон диване, а подле него примостилась его очередная краля. Он пялится на стрелу, а затем разражается лошадиным ржанием.

— А еще у меня несварение желудка! — объявляет Пэйтон и сжимает резиновую подушку-пердушку в кармане своих поношенных брюк. Из его недр доносится протяжный, оглушительный звук пуканья.

— Стрела — это смешно, но подушку-пердушку я слышал уже слишком часто. Отдай сюда. Стрелу отдай, а не пердушку.

Джек мысленно надеется, что у Пэйтона не будет неприятностей. Детское чувство юмора Эдварда Янгблада и его страсть к пошлым американским безделушкам едва маскируют его капризный и злой нрав. Он напоминает Джеку весеннюю погоду в Висконсине, где за солнечным и теплым утром неизменно следует мрачный день со слякотью. К тому же крепнет ощущение, что его рассудок начинает колебаться.

Пэйтон покорно протягивает бутафорскую стрелу. Янгблад нацепляет ее на собственную голову, а затем поворачивается к девице — блондинке, на которой одежды с гулькин нос, а возраст едва перевалил за подростковый. Он резко подается вперед.

— Подстрелил меня! — орет он ей прямо в лицо, брызгая слюной. Девушка отшатывается от его внезапно побагровевшей морды. — Жирный мелкий говнюк подстрелил меня, АХ-ХА-ХА-ХА!

Он сдергивает стрелу и водружает ее на голову блондинки.

— А теперь он подстрелил тебя, Дарри! Что нам с ним сделать? Четвертовать? Сварить в масле?

Она молчит, не зная, что ответить. Янгблад бесцеремонно хватает ее за лицо и отталкивает — Джеку это напоминает сцену из какого-то старого фильма, виденного им с матерью, где Джеймс Кэгни тычет половинкой грейпфрута в лицо Мэй Кларк. Янгблад срывает шутовскую стрелу и швыряет ее в сторону. Затем обращается к Пэйтону:

— Проваливай отсюда. Дай взрослым поговорить.

Пэйтон поспешно ретируется к двойным дверям, смешно переваливаясь с боку на бок. На лбу у него выступили капли пота. Он ухмыляется, уткнувшись взглядом в пол, и Джеку приходится сделать шаг в сторону, чтобы тот в него не врезался. Пэйтон уже почти добрался до безопасной зоны, когда БК гремит ему вслед:

— Ты начинаешь мне надоедать, говнюк!

Пэйтон испуганно машет рукой — жест, который может означать одновременно «пока-пока», «виноват, простите» или «я сам себе уже надоел», — и выскальзывает вон, прикрыв за собой двери. Стрела так и осталась лежать позади, забытая на полу.

— Ты, — обращается Янгблад к Джеку. — А ну шагай сюда. Нам нужно покалякать. — И затем девице: — Тебе что, именное приглашение нужно? Пошла вон.

Она поднимается, шурша слоями прозрачной ткани, почти не скрывающей ее тела, надо признать, весьма эффектного. Прежде чем она исчезает, Янгблад выплевывает вслед одно-единственное слово. Хотя Джек изъясняется на местном диалекте, Янгблад питает ненасытное любопытство к самым грязным американским ругательствам и выучил парочку. Именно одно из них он и швырнул в спину Дарри.

— Блядь.

Девушка не замедляет шаг, но Джеку кажется, что, выходя в боковую дверь, она судорожно всхлипывает. Джек подумывает заступиться — мягко, дипломатично, — но решает, что это пустая трата времени. Эдвард Янгблад здесь закон, и, как сказал бы старый друг Джека Дэйл, он в любом случае сделает то, что задумал. И все же Джеку казалось странным, каким злым и скучающим может быть Янгблад в мире, до краев полном магии и реликвий давно ушедшей цивилизации — реликвий, что сами по себе сродни волшебству. Взять хотя бы Дверь на американскую сторону, которую БК так ревностно охраняет.

«Ну да, он же вырос здесь», — думает Джек. Унаследовал тут состояние, не говоря уже о солидном политическом капитале. Вот почему он принимает чудеса как должное.

— Подойди, я сказал, — повторяет Янгблад, царственным жестом взмахнув рукой. На нем халат из чистого кашемира цвета запекшейся крови. Дэйл выписал его по почтовому каталогу, а Джек доставил в Дези, поскольку Amazon в Срединный Мир товары пока не возит. Ключевое слово — пока.

Джек присаживается к Янгбладу на диван, на подушку, еще хранящую тепло недавно изгнанной попки Дарри. Несмотря на данное себе обещание держать язык за зубами, понимает, что не может смолчать. Не совсем.

— Она ведь совсем девчонка. Может, тебе стоит быть с ней чуточку помягче?

Янгблад отмахивается очередным широким жестом.

— Да она же, как ты однажды выразился, тупая как пробка. Мне это нравится. Тупая как пробка, тупая как тумбочка, прелестная дурочка. Сиротка. Отец погиб, когда его посудина пошла ко дну. Мать преставилась, рожая последнего из бесконечной череды спиногрызов. Дарри подыхала с голоду и торговала гвоздиками — без сомнения, наворованными в саду у кого-то из господ, — когда Эйден заприметил ее и решил, что она вполне сгодится для дивана.

— Сгодится для дивана, — эхом отзывается Джек, ошеломленный цинизмом.

— Она мне надоедает.

— Она же…

Большой Кахуна перебивает его — в этом деле он мастер.

— Блядь. Шлюха. Я привык называть вещи своими именами. Но я знаю, у тебя нежное сердце, Джек, так что за Дарри можешь не трястись. Очень скоро я выставлю ее вон, выдав столько векселей Нижнего города, что ей хватит на год, а если поумерит аппетиты — то и на два. Вот только такие, как она, бережливостью не отличаются. Она спустит мои деньги, потом будет спекулировать моим добрым именем, пока лавочку не прикроют, а затем снова окажется на паперти или на пристани, толкая ворованные гвоздики. Или саму себя, если подсядет на путч.

Джек знает, что местный путч не имеет ничего общего с вооруженным переворотом. Путч — это яд, мощное и вызывающее дикое привыкание смолистое вещество, получаемое из бес-травы; оно устраивает переворот разве что в мозгах зависимого. За парой месяцев блаженства следуют год-два кромешного ада, а за ними — смерть. Которая в итоге приходит как лучший друг.

— Что у тебя на уме, сэй?

— У меня почти кончилась драконья кровь.

Джек как-то обмолвился Янгбладу, что обитатели страны под названием Непал — края могучих гор — называют «Кока-колу» драконьей кровью. Янгблад уцепился за это выражение, как цеплялся за многие фразы, используемые Джек, как уцепился за словцо, которым тот охарактеризовал Дарри, и как уцепился за шутливый придверный коврик с надписью «КОНЧАЙСТУЧАТЬ». Разумеется, после того как ему растолковали соль шутки. Тогда он разразился своим полубезумным хохотом.

— С колой все идет лучше, — заметил тогда Джек.

— Твоя правда, Джек. А еще меня интересует вот это.

Он наклоняется вперед (и на сей раз ему не требуется подушка-пердушка, чтобы из его недр раздался глухой трубный звук) и извлекает из-под дивана летний выпуск книжного каталога Торена за 2025 год. По подсчетам Джека, это было год или два назад. Время в Срединном Мире и время на американской стороне текут с немного разной скоростью. Иногда Джеку кажется, что здесь оно бежит быстрее, но порой будто замедляет свой ход. Лучше не задумываться об этом слишком часто и слишком глубоко.