На эту и на ту набью тебе тату. Том 4 (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 53

— Кто кому?

— Ильдар Тагирович Стёпину. Про кирху.

— Артём Сергеевич, — сказал Михаил. — Вы не с той стороны смотрите. Ильдар Тагирович не рассказывал Стёпину про кирху. Ильдар Тагирович узнал про кирху от Стёпина. В восемьдесят первом под алтарной частью велись работы. Официально «укрепление грунтов». Есть наряд, есть двое рабочих. Один органист, Генрих Карлович Тиде, умер в девяносто четвёртом. Второй в наряде записан как «прораб В. Стёпин».

— Он там копал.

— Он там достраивал. Футляр девятнадцатого века — это, я думаю, была одна камера. А сейчас там комната с лестницей и люком за органом. Люк за органом появился в восемьдесят первом, Артём Сергеевич. Его сделал человек, который потом сорок лет ждал, кто в него залезет.

Я встал и подошёл к окну.

— Он не место сторожил, — сказал я.

— Что?

— Он ловушку строил. Сорок лет назад. Не для меня, для кого угодно, кто рано или поздно принесёт туда Осколки. Просто так уж всё случилось, что этот человек я.

Вот тебе и попал в другой мир в тело тату-мастера!

— Я пришёл к тому же выводу, — заявил Михаил. — И, простите, обязан сказать вслух. Если вы туда пойдёте с шестью предметами, вы сделаете ровно то, для чего эта комната построена. Вы придёте в футляр, где ваше не работает. У него нет ни одного Осколка, но они ему и не нужны. Ведь вы сами принесёте ему всё.

— По-другому никак, — сказал я. — Надо уже окончательно решить этот вопрос.

Разговор этот произошёл два дня назад. Я рассказал о своих догадках всем, кто был связан с Осколками. Валера на следующий же день приехал в Саратов, я одолжил его Зерцало. Взял с него слово, что он в кирху не пойдёт.

Хотя сомневался, что он послушается.

И вот, в день икс, добрался до кирхи.

* * *

Ильдар Тагирович нашёлся в этом самом зале. Кутался в плед, а рядом стоял фонарь.

Он похудел. Оброс седой щетиной, и выглядел сейчас просто усталым стариком.

— Как вы меня нашли? — только и спросил он.

— Ваша записка. «Ушёл туда, где не навредят». А дальше мои друзья, исторические архивы и логика.

Он усмехнулся. Я попробовал активировать Систему, но она действительно не сработала. Что ж, Осколки тут и правда молчат.

— Логично.

Я посмотрел ему в глаза.

— Ильдар Тагирович. Я пришёл с вами поговорить.

— У нас было много разговоров.

— У нас были переговоры, — сказал я. — Вы всё время торговались. «Отдайте Монокль». «Не собирайте Осколки». «Обезвредить». Вы ни разу не сказали мне, почему.

— Я говорил, что Осколки опасны.

— Это не объяснение.

Он поправил плед.

— Хорошо, — сказал он. — Спрашивайте прямо. Я так устал…

— Прямо, — согласился я. — В ту ночь у кирхи, когда вы вышли из тени и сказали мне не слушать наследников, я надел Монокль и посмотрел на вас. И увидел не заботу о мире. Я увидел страх. Застарелый, с корнями. Вы хотели уничтожить Осколки не потому, что просчитали вред. Вы хотели их уничтожить, потому что боитесь. Скажите, чего.

Он поднял на меня глаза.

— Себя, — сказал он.

Я не перебивал.

— Вы думали, я скажу «людей», да? Или «Цеха»? — он усмехнулся. — Нет, Артём, я боюсь себя. Я ношу эту дрянь на пальце с восемьдесят шестого года и все сорок лет боюсь того дня, когда мне станет достаточно плохо, чтобы ею воспользоваться.

— И такой день был?

— Был, — сказал он. — Два раза. Первый в девяносто восьмом, когда жену не брали в больницу. Мне надо было сказать заведующему одну фразу, и он бы её взял. Я стоял у него в кабинете сорок минут. Я говорил про место, про очередь, про справку, я унижался, но не воспользовался Осколком.

— Её взяли?

— Через одиннадцать дней. Она потом жила ещё три года, так что, может, ничего и не изменилось бы, — он смотрел в пол. — А может, изменилось. Я этого не узнаю никогда, и это моя плата.

— А второй раз?

— Второй раз совсем недавно, — сказал он спокойно. — Вы.

— Я?

— Вы, Артём Сергеевич. Наша первая встреча. Я мог велеть вам отдать все ваши Осколки добровольно и всё. Обязательно добровольно. Я уже представил эту фразу, как бы вы отдали мне их и забыли о Цехе. И друг ваш тоже.

— Почему не сказали?

— Потому что тогда я стал бы им, — сказал Ильдар Тагирович. — И потому что я один раз видел, что бывает с человеком, которому такое сказали. Это была Наиля.

Повисла пауза. Это имя далось Хранителю особенно тяжело.

— Кто такая Наиля? — осторожно спросил я. — Это одна из двух людей Цеха, что пострадали от Стёпина?

— Откуда, — спросил он.

— Ваши часы. Механические, на потёртом ремешке, в тумбочке на квартире. Вы их не взяли с собой. Я взял их в руку и посмотрел.

— И что вы увидели?

— Казань. Комната, стол. Вам лет сорок пять. Напротив в кресле широкоплечий человек. Вы говорите: «Ты уже потерял двоих, Витя». Он говорит: «Они знали, на что идут». Вы говорите: «Они верили тебе». Он: «Это одно и то же». Вы обещаете, что займётесь им сами. И он поднимает руку.

— И вы увидели Перстень.

— На среднем пальце, на его руке.

Ильдар Тагирович закрыл глаза и просидел так, наверное, полминуты.

— Расскажите, — попросил я.

Он слабо кивнул.

— Мне было тридцать три года, — начал он. — Я работал в художественно-оформительском комбинате в Казани, писал вывески, лозунги, «Слава труду» два на шесть метров. Приличная работа для человека, который в двадцать лет хотел писать маслом. Я был неплох, Артём. Я, может быть, был хорош. Но у меня не было ни характера, ни связей, и я это про себя понял рано.

— А Наиля?

— Наиля Хабибуллина пришла в комбинат чуть позже, ей было двадцать четыре. Гравёр. Она резала по металлу превосходно. Этому не учат. Это или есть, или нет всю жизнь. У меня не было, а у неё было.

— Вы её любили.

— Я был женат, — сказал он. — Но я её любил. Однако никогда не позволял даже думать о ней в таком ключе. А потом к нам приехал человек из Саратова. Инженер, двадцать три года, оформлял какую-то передвижную выставку. Мы с ним за две недели стали как братья.

Стёпин.

— Он вас искал?

— Он искал не меня, — сказал Ильдар Тагирович. — Он искал руку. Я это понял тридцать лет спустя. Он тогда уже разбирал остатки Цеха, у него были списки, и в списках была фамилия Хабибуллин, её дед в двадцатые работал по серебру. Витя приехал за Наилёй. А я был приложением к Наиле, потому что я её знал и она мне верила.

— Он вам сказал про Осколки?

— Не сразу. Сначала он полгода говорил со мной про искусство, — старик усмехнулся. — Артём, вы не понимаете, что это было. Казань, восьмидесятые, я пишу «Решения съезда — в жизнь», а вечером приходит человек и говорит мне, что существует ремесло, где рисунок работает. Что есть мастерская, которая старше империи. Что линия может не изображать, а делать. Я тогда впервые за десять лет ночами не спал не от тоски.

— Он показал вам Перстень.

— Он показал мне работу, — сказал Ильдар Тагирович. — Знаете, как он меня взял? Он попросил разрешения. Он сказал: «Ильдар, я тебе сейчас скажу одну фразу, и тебе станет легче работать. Хочешь?» Я спросил, что за фраза. Он сказал: «Ты имеешь право». И я согласился. Я сделал три вещи, которых сам от себя не ждал. Одну до сих пор помню, это был её портрет.

— А потом?

— А потом это стёрлось, и я на два года остался человеком, который знает, что мог, и больше не может, — сказал он. — Вот это и есть Перстень, Артём Сергеевич. Он не приказывает. Он снимает у тебя ту стенку, за которую ты сам держишься, и первое, что ты чувствуешь — благодарность.

Снова пауза, Хранитель смотрел на свой Перстень.

— Дальше был Сергей Клинов, — продолжил он. — Гравёр, как и она, но из Куйбышева. Сергею он сказал «ты никуда не уйдёшь». Сергей хотел уйти, он был семейный, всё время рвался домой. А Вите нужно было, чтобы мастерская держалась. И эти люди под влиянием Перстня стали первоклассными Мастерами. Владели Осколками, и творили. Вот только теряли себя.