"Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Шторм Максим - Страница 788

Женщина перед нами, вся в чёрном, сидела с закрытыми глазами, неподвижная, как натянутая струна. Худые изможденные руки лежали на крепко сжатых коленях. Платок был повязан низко, почти по брови. Она не замечала ни нас, ни очереди, ни приглушённого гомона комнаты ожидания. Она была живым воплощением огромного человеческого горя, которое продолжало захлёстывать нашу страну.

Очередь на удивление двигалась быстро, регистрацией видимо занимались двое сотрудников. Примерно через полчаса подошла женщина в чёрном. Она тут же как по команде открыла глаза, встала и так же безучастно, как сидела, прошла в кабинет, идя как на шарнирах. Дверь за ней закрылась. Вера Александровна тихо вздохнула, она понятное дело вспомнила свой годовой давности такой же визит в это заведение.

Мы вошли минут через пять. В небольшой комнате стояли два стола, за которыми работали две женщины-регистратора. Они выглядели как сёстры-близнецы: одинаковые короткие стрижки, солдатские гимнастёрки с медалями «За оборону Сталинграда». У одной виднелись следы споротых нашивок за ранения и нагрудного гвардейского знака. Значит, воевала и была ранена, а теперь сидит здесь, принимая людей с похоронками и редких счастливчиков вроде нас. Лица у обеих были бледно-серыми, с выраженными мешками под глазами. Сразу было видно: спят они очень мало.

У регистратора со следами нашивок было свободно. Она что-то писала, когда мы подошли к столу. Я негромко кашлянул.

— Разрешите?

Она не подняла головы, только показала на стул.

— Пожалуйста. Слушаю вас, — и лишь в этот момент оторвалась от бумаг.

Увидеть перед собой молодых людей, пришедших по радостному поводу, она, кажется, не ожидала и на мгновение растерялась. Взгляд её скользнул по мне, по Маше, снова по мне и затем по Вере Александровне И тут же выражение её лица изменилось: она узнала Веру Александровну.

— Здравствуйте, Вера Александровна. Вы, наверное, не помните меня. Я мама Вани Капли, вашего ученика.

Тишина в комнате сделалась другой. Вера Александровна побледнела. Мне показалось, она даже покачнулась.

— Ванечку я хорошо помню, лучший ученик в школе был, — произнесла она с усилием. — А вас, простите, нет.

Я каким-то шестым чувством почувствовал, что Вера Александровна предпочла бы уйти отсюда немедленно. Регистратор, видно, тоже это почувствовала и замкнулась, только коротко понимающе кивнула.

Я протянул ей официальную просьбу обкома, подписанную товарищем Чуяновым, о регистрации нашего брака сразу после подачи заявления. Сейчас не мирное время и браки регистрировались в упрощённом порядке. Но я не жених, отправляющийся на фронт: только такие браки оформлялись в момент подачи заявления, и сотрудник ЗАГСа не была обязана регистрировать нас немедленно.

Регистратор быстро пробежала глазами текст, резким движением протянула мне бланк и подчеркнуто сухо произнесла:

— Заполняйте заявление, граждане, и, пожалуйста, ваши документы. Постарайтесь не ошибиться, бланков у нас большой дефицит.

Бланк был тонкий, почти папиросный. Я писал аккуратно, придерживая листок рукой. Маша стояла рядом, стул был один, и смотрела, как я вывожу её имя. Пока я заполнял бланк, регистратор успела подготовить все остальные документы и молча ждала. Тщательно проверив написанное, я протянул ей заявление.

Регистратор проверила наше заявление, раскрыла Актовую книгу регистрации браков и задала обязательный вопрос, тихим и ровным голосом, каким, вероятно, произносила все что ей приходилось говорить за день, не важно по какому по поводу:

— Георгий Васильевич и Мария Ильинична, подтверждаете ли вы своё добровольное согласие вступить в брак?

— Да, — ответил я первым.

— Да, — быстро произнесла Маша, словно боясь опоздать.

— Распишитесь, пожалуйста.

Мы расписались по очереди. Перо было тяжёлым, казённым, с чуть погнутым пером. Регистратор поставила свою подпись, заверила всё круглой печатью, удар о подставку получился неожиданно громким в тихой комнате и протянула нам свидетельство о браке вместе с паспортами.

— Ваш брак зарегистрирован. Поздравляю.

Голос у неё был по-прежнему ровный, без интонации. Я хотел поблагодарить её, но она сразу же уткнулась в свои бумаги.

Вера Александровна всю короткую процедуру простояла, с трудом сдерживая слёзы. Я это хорошо видел и понимал: это были не слёзы радости. На крыльце ЗАГСа она разрыдалась.

— Машенька, ты помнишь Ваню Каплю? — спросила она сквозь слёзы.

— Конечно, — ответила Маша, взяв её за руку. — Он учился классом младше, но ты у них классной руководительницей была.

— Ваня был очень рослый, занимался спортом. Когда пошёл в ополчение, никто и не подумал, что ему ещё и семнадцати нет. Погиб, когда уже наше наступление началось. Его маму я почти не видела, в школу всегда приходил его отец. У них была большая разница в возрасте, наверное лет пятнадцать. Говорили, что он тоже погиб.

Вера Александровна замолчала. Маша безмолствовала рядом, не выпуская её руки. Я стоял чуть в стороне.

Война, как всегда, напомнила о себе неожиданно и жестоко. До дома мы ехали молча, каждый погружённый в собственные мысли. Надо было радоваться, но лично мне было грустно.

Сентябрьское солнце уже садилось, когда мы приехали домой, освещая руины и стройки одинаково медным светом.

Всё необходимое я купил заранее, в несколько заходов, на толкучке всё появлялись и исчезали непредсказуемо. Вернувшись домой, мы занялись приготовлением скромного праздничного ужина. В комнате раздвинули стол, принесли стулья от соседки Лены, расстелили скатерть, которую Вера Александровна хранила в сундуке с довоенных времён, белую, с мережкой по краю, слегка пожелтевшую, но целую.

Гостей было совсем немного. Из тех, кого хотел пригласить я, смогли прийти только Андрей и Анна Николаевна. Все остальные не могли оторваться даже на пару часов. Ежедневные отчёты горкома и обкома давно заменили еженедельными, но требования Наркомата строительства по панельному заводу были ещё жёстче: отчёты каждые двенадцать часов. Поэтому никто не мог покинуть рабочее место. Поблажку сделали только мне и то лишь на один вечер. Я знал, что завтра с утра снова буду на месте, и не испытывал по этому поводу ни малейшего недовольства.

Со стороны Маши гостей тоже было немного: соседка Лена, Машина однокурсница и теперь коллега по школе Женя Светлова и Анна Васильевна, взявшая на себя готовку. Вера Александровна хотела позвать Курочкина, но тот уехал в командировку в Москву.

С деньгами у меня всё было хорошо, тратить их попросту было некуда. Я, как все, подписался на государственные военные займы, но свободных средств с избытком оставалось и после этого. К тому же была ещё денежная премия за разработку протеза.

На толкучке я купил всё, что наметили: три вида мяса, баранину, говядину и свинину, и курятину, свежие картофель, капусту, морковь, лук и чеснок. Две баночки свежего варенья, малинового и смородинового. Капусту и морковь продавала пожилая женщина в выцветшем платке огородная, со своего участка в каком-нибудт пригороде не затронутом войной. Она была тугая и хрустящая. Николай Козлов сделал мне подарок: две бутылки довоенной крымской «Мадеры» и бутылку советского шампанского. К бутылкам была приложена записка: «Горько не кричать, пейте спокойно». Я усмехнулся и поставил бутылки в угол.

Стол накрывали все вместе. Маша и Женя нарезали хлеб и раскладывали закуски. Вера Александровна расставляла тарелки, видно было что она в движении старается себя контролировать. Лена принесла свои стаканы, у Веры Александровны однажды во время бомбежки упала полка с посудой, все стаканы и бокалы погибли и приходилось довольствоваться металлическими кружками. Анна Васильевна командовала у плиты так же уверенно, как некогда командовала ротой связи: коротко, без лишних слов, точно. Женя попробовала что-то подсказать насчёт капусты и тут же получила спокойный взгляд, после которого больше не подсказывала.

Анна Васильевна оказалась искусной готовницей. Она приготовила тушёную капусту с мясом, курятину с картошкой, пельмени из трёх сортов мяса и свежий салат из капусты. Тесто для пельменей она раскатала сама, очень ровно, не тонко, но и не толсто, то что надо. Запах из кухни стоял такой, что Лена, заглянув в дверь, сказала только: «Господи», и ушла обратно в комнату.