"Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Шторм Максим - Страница 727

Ленька стоял напротив меня яростно дыша. Мне даже показалось, что еще мгновение и крылья носа у него разорвутся.

— В бою, — я не узнал свой голос, каждое слово давалось с трудом, горло перехватывало судорога и огнем загоралась грудь, а раненую ногу начало рвать, — я их не щадил и когда сходились в рукопашную, рвал на части. У меня не осталось никого. Мой родной детский дом на моих глазах в Минске был этими тварями уничтожен без следа. У меня нет ноги, которую я потерял вон там, в Сталинграде.

Я перехватил трость и постучал по стопе протеза. Звук был очень гулкий и очень громкий.

— Но сейчас вот эти, — я кивнул с сторону пленных, — взяты в плен нашей победоносной армией. Да, они по-прежнему враги, но поверженные и жалкие. Ни один не остался стоять, когда ты закричал ложись. Растерзать побежденного, поверженного и уже безоружного врага, расстрелять их всех, не велика доблесть. Они не люди, а не мы. Но если ты считаешь, что их надо расстрелять и ты вправе это делать, то, пожалуйста.

Я протянул мальчишке свой ТТ.

Стоящий сзади Хабарова, старший лейтенант Кошевой с ужасом смотрел как Георгий Васильевич протянул свой пистолет мальчишке. Тот затрясся, схватил его двумя руками и закрыв глаза выпустил оставшиеся в магазине патроны куда-то в сторону лежащих пленных. Пули сто процентов ушли у них над головами куда-то в молоко.

Мальчишка опять закричал, бросил пистолет и упал на землю, сотрясаясь в рыданиях.

Кошевой на негнущихся ногах шагнул вперед, с трудом нагнулся, поднял хабаровский ТТ, извлек магазин и убедившись, что он пустой протянул пистолет Хабарову.

Я молча взял протянутый мне ТТ и кое-как засунул его в кобуру. Руки всё ещё слегка дрожали, не от страха, а от того напряжения, которое только что схлынуло. Сзади происходило какое-то движение, послышались чёткие команды. Обернувшись, я увидел, что сержант начал выстраивать своих четверых бойцов в одну шеренгу. Движения у него были резкие, нервные, инцидент явно выбил его из колеи. Пленные лежали тихо, вжавшись в землю, и казалось даже не дышали, боясь лишний раз напомнить о своём существовании.

Мальчишка затих, перестал всхлипывать, и почти тут же поднялся на ноги. Он размазал грязными кулаками слёзы по щекам, оставив тёмные полосы на запылённом лице, постоял секунду, будто собираясь с духом, и вдруг опять зарыдал, но теперь уже совсем по-другому, не от страха, а от какого-то облегчения и раскаяния. А потом резко бросился ко мне и обхватил меня обеими руками, уткнувшись лицом мне куда-то в живот.

— Дядя Хабаров, прости! Мы не хотели… мы просто…

Голос его срывался, слова путались со всхлипываниями. Такого поворота я никак не ожидал, и стоял как истукан, молча прижимая мальчишку к себе, не зная, что сказать и как себя вести. Почти тут же остальные тоже бросились вперёд и облепили меня со всех сторон. Девочка схватилась за мой рукав, младшие повисли на поясе. Целая куча детей, перепачканных, исхудавших, но живых.

Постояв так с минуту, я аккуратно высвободился из их объятий и обернулся к Кошевому, который стоял в стороне, внимательно наблюдая за сценой. Наши взгляды встретились, и я увидел в его глазах понимание и одобрение.

— Давай, Алексей Петрович, поднимай этих, — кивнул я в сторону пленных, — и вперёд. Да скажи пусть шевелятся поживее, до темноты должны быть на месте. Не хватало чтобы они в темноте по дороге шлялись.

— Есть, товарищ старший лейтенант, — Кошевой козырнул и быстро, почти строевым шагом подошёл к шеренге конвоя.

Он окинул бойцов тяжёлым взглядом, помолчал для пущего эффекта, потом заговорил негромко, но так, что каждое слово прозвучало отчётливо:

— Трупов нет. Инцидента не было. Поэтому язык, товарищи бойцы, держать за зубами. Если у кого-то окажется длинноват, лично укорочу, и так чтобы не пришили обратно. Всем понятно?

— Так точно, товарищ старший лейтенант! — дружно рявкнули бойцы.

Кошевой резко развернулся к пленным и тут же хлёстко скомандовал на немецком, переходя на тот жёсткий, беспощадный тон, который так хорошо понимали пленные:

— Внимание, встать! Руки за голову! Бегом, вперёд!

Немцы заёрзали, торопливо поднимаясь. Один постарше, с забинтованной рукой, поднялся медленнее других, и сержант конвоя тут же рявкнул на него что-то по-немецки. Пленный заторопился.

С конвоем же Кошевой разговаривал уже другим тоном: спокойным, почти доверительным, и как-то даже не по-командирски, словно обращался к товарищам, а не к подчинённым:

— Давай, сержант, поторапливайся, до темноты должны быть на месте. Но смотри не перестарайся, дойти все должны целые и невредимые. Проблемы никому не нужны, ни нам, ни вам, — он прищурился, глядя на бойца в окровавленной гимнастерке. — Бойцу твоему сильно досталось? А то может его в госпиталь, а? Пусть врачи посмотрят.

— Нет, товарищ старший лейтенант, — заверещал сам пострадавший, замахав руками как крыльями. — Они в меня один раз попали. Кровь уже не идёт и почти не болит, честное слово! Ежели кто спросит, скажу упал на камни.

— Смотри мне, — Кошевой погрозил ему пальцем. — Если что, не геройствуй понапрасну.

— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант!

— Тогда выполнять! — чётко скомандовал Кошевой, подводя итог неприятному инциденту.

— Есть, товарищ старший лейтенант, — твёрдо ответил сержант, вытягиваясь в струнку.

Колонна тронулась, и я проводил её взглядом, пока пленные не скрылись за поворотом дороги, поднимая ногами клубы пыли.

Ватага мстителей наконец начала проявлять признаки жизни и по одному отлипать от меня. Они отошли на несколько шагов, переминались с ноги на ногу, опускали и поднимали головы, не зная куда девать глаза. Через какое-то время они опять выстроились нестройной шеренгой передо мной, как солдаты перед командиром. Один всё ещё шмыгал носом, вытирая его рукавом.

Я вздохнул, посмотрел на них, исхудавших, в грязных, рваных одёжках, но с горящими, живыми глазами, и почувствовал, как что-то сжимается внутри.

— Ну что прикажете с вами делать? — спросил я почти с улыбкой, стараясь смягчить тон. — Вы же понимаете, что натворили? Могло всё очень плохо кончиться. И для вас, и для бойцов наших.

Ленька обречённо вздохнул и пожал плечами, глядя себе под ноги.

— Не знаю, товарищ старший лейтенант. Расстреляете, наверное.

— Глупости не говори, — отмахнулся я. — Давай-ка для начала разберёмся, кто вы такие. Ты Алексей или Леонид?

— Алексей, — пробурчал мальчишка, покраснев.

— А тебя почему Ленькой зовут? Чаще ведь Алеша.

— Да так уж повелось, — мальчишка пожал плечами. — С малых лет.

— Понятно. Ладно, давайте, рассказывайте толком, чьих вы будете? Кто за вами присматривает?

Инициативу на себя взяла девочка. Она шагнула вперёд, расправила плечи и заговорила чётко, по-взрослому:

— Мы с Ленькой Колесниковы, я Елена. Мне скоро будет четырнадцать, а Леньке тринадцать исполнилось в мае. А они, — Лена показала на тройку других, помладше, — Топорковы. Вот это Митька, ему двенадцать, а эти вот Петька и Сашка, им десять и девять. Наши мамки сёстрами были. Тётку Дашу, их маму, бомбой убило прошлой осенью, когда ещё бои шли. А на отцов похоронки ещё весной пришли. Дед наш…

Девочка вдруг замолчала, запнулась, сглотнула комок в горле и захлюпала носом, стараясь сдержать слёзы.

— Дед ваш что? — мягко спросил я, уже догадываясь, что сейчас услышу.

— Дед наш немецкий танк взорвал, — за сестру ответил Ленька. — Со связкой гранат под него лёг, когда они в наступление пёрли. Это зимой было, в декабре, когда немцев уже били.

— Где это было? — спросил я, подразумевая место гибели их деда, и внимательно посмотрел на мальчишку, пытаясь понять, правда ли это или выдумка.

— Там, — Ленька махнул рукой в сторону Сталинграда, — уже в самом городе, где-то недалеко от нашего бывшего дома. Ну, от того что от него осталось.

— А место это знаете? Найдёте, если попрошу?