Партизан. Отряд (СИ) - Муха Руслан - Страница 6

И тут из-за поворота показался дед-пастух — видимо, вернулся подогнать отстающих буренок. И наткнулся на нас. Взгляд старика рефлекторно метнулся за наши спины, туда, где должен был маячить конвойный полицай. И, не увидев серой формы, дед как-то разом весь осунулся.

Он сразу всё понял. И, должно быть, решил, что партизаны пришли пустить его в расход как предателя, работающего на немцев. Растерянно и перепуганно он застыл. Длинная лозина выпала из ослабевших рук и стукнулась о землю. Старик начал медленно, обреченно поднимать дрожащие руки вверх.

— Деда! А что ты там говорил?.. — раздался звонкий мальчишеский оклик.

Из-за деревьев прямо к дороге выскочил конопатый пацан и тут же осекся. Увидел испуганного деда с поднятыми руками, он перепуганно перевел взгляд с него на нас, на оружие, и так и застыл.

А в следующую секунду пацан сделал то, чего я никак не ожидал. Он решительно шагнул вперед, нахохлившись, и заслонил собой деда. Перехватил свою палку двумя руками, прямо как винтовку в штыковую. Ишь ты, молодец какой. Отчаянный.

Но мы пришли сюда не стариков расстреливать.

— Спокойно, малец, свои, — негромко сказал я, опуская трофейную винтотвку стволом вниз, чтобы показать, что не собираюсь стрелять.

Мартын тем временем взял периметр под контроль, внимательно оглядывая края дороги. Я подошел вплотную к старику.

— Здорово, отец. Опускай руки. Нам три коровы нужны. Больше не возьмем, только чтобы раненых в лагере на ноги поднять.

Дед побледнел так, что его лицо стало сливаться с седой щетиной. Губы мелко затряслись. Он медленно стянул с головы засаленную кепку и нервно скомкал ее в мозолистых руках.

— Хлопцы… — голос его сорвался на сиплый, умоляющий шепот. — Не губите ж… Немцы ж у камендатуры каждый хвост пад запись ведуць. Як не досчитаются трох каровак — нас з Пецькам завтра ж зрання до сценки каровника и паставяць. Обоих!

Мальчишка шмыгнул носом, но свою хворостину так и не опустил. Только исподлобья зыркал на Мартына с его арбалетом.

Я прекрасно понимал старика. Немецкая машина работала без сбоев: за пропавшую скотину — расстрел на месте. Но и уйти с пустыми руками я не имел права. Там, в сырых землянках, мои люди тоже смотрели в глаза смерти, медленно угасая от ран. Им нужно было мясо, нужен был наваристый бульон. Иначе их убьет не враг, а обычный голод. И вот это было бы совсем паскудно. Горько и до противного обидно — выжить под пулями, уйти от облавы, чтобы потом тихо и нелепо загнуться в лесу от истощения. Нет, такого я допустить не мог.

— Никто вас к стенке не поставит, отец, — твердо сказал я. — Мы полицайскую телегу в подлеске припрятали, лошадь цела. Грузитесь оба. Поедете с нами в отряд. Лекарства есть, пайку выделим, в безопасности пересидите.

Я был уверен, что он вцепится в эту возможность обеими руками — спасти и себя, и пацана. Но старик вдруг горько, надломлено усмехнулся и тяжело замотал головой.

— Пеця, — тихо сказал он внуку. — Пайдзи-ка, сынок, Зорьку завярны, а то ж у болтину палезела…

Мальчишка недоверчиво, исподлобья смерил меня взглядом, крепче стиснул свою хворостину, но ослушаться деда не посмел. Медленно попятился и только отбежав на десяток шагов, повернулся к нам спиной.

И как только пацан скрылся за коровами, старик словно сломался. Из него будто разом выпустили весь воздух. Ноги его не удержали, и он с глухим, болезненным стоном осел прямо на землю у обочины, выронив скомканную кепку в грязь.

— Куды ж я паеду, камандзир? — сипло выдохнул он, глядя куда-то сквозь меня пустыми, уставшими глазами. — Куды ж я паеду…

Трясущимися руками дед потянул вверх штанину изношенных порток. Затем принялся разматывать грязные, пропитанные чем-то темным онучи. В нос тут же ударил тяжелый, сладковато-тошнотворный запах разлагающейся плоти. Запах, который ни с чем не спутает ни один человек, побывавший в госпитале.

Ткань отпала, и я стиснул зубы. От щиколотки и почти до колена нога старика представляла собой черно-багровую, опухшую колоду. Кожа лопнула в нескольких местах, сочась сукровицей и гноем. Антонов огонь. Гангрена, пустившая глубокие корни.

— Неделю ужо гнию, — спокойно, где-то даже безучастно сказал дед, глядя на свою мертвую ногу. — Сам не знаю, як сягодня да пастбища дайшов. Тольки ради малого трымался. Думав, працягну яшчэ трохи, кабы аднаго яго у этом проклятом мире не бросать. Каму он нужен, сирата?

Старик поднял на меня слезящиеся, выцветшие глаза. Во взгляде — ни боли, ни страха, только обреченная, безмерная усталость. Он протянул дрожащую руку и вцепился в рукав моей гимнастерки.

Я обратил внимание, что когда он говорил, даже не морщился от боли. Он смотрел на свою ногу с каким-то странным, отстранённым спокойствием. Я перевёл взгляд на его руки. На внутренней стороне запястья я заметил следы — синеватые точки, чуть припухшие, похожие на уколы.

— Ты чем кололся? — спросил я тихо.

Дед устало и горько усмехнулся.

— Морфий. У аднаго параненага немца украу, кали яго у камендатуру везли. Ведау, што конец мне. Рана гние, але балиць не так сильна. Учора последний укольну. На сення яшчэ трохи хопиць. А потым… — он махнул рукой, — потым я ужо не почую…

Он смотрел на меня совершенно трезвыми глазами. Он знал, что умирает. Но морфий дал ему ещё несколько дней.

— Каров забирайте, командир. Усех забирайте, не жалка. Тольки унука майго з собой у лес забярыце. Спрячьце яго. А кали я буду знать, што он жывы остался, то мне и на тот свет са спокойнай душой можно. Не жылец я. Тольки обузай вам буду на цялезе, да лошадзь лишним весом замучаю.

От одного взгляда на этого обреченного старика к горлу невольно подкатил ком.

Из укрытия осторожно вышел Игнат. Поняв, что опасности нет, он решительно подошел ближе. Увидев гниющую ногу, болезненно скривился, с губ вырвалось едва слышное ругательство. Игнат сурово нахмурился и перевел взгляд на меня. Хотел было что-то сказать, но не решился.

Мы с Мартыном обменялись молчаливым, тяжелым взглядом. А Лиза, тревожно оглядываясь по сторонам, уже перехватила веревку и уводила козу.

Ситуация изменилась в корне. Теперь мы не просто забирали мясо. Мы забирали чужую жизнь, оставляя взамен смерть.

Игнат тяжело вздохнул, сплюнул в грязную лужу и шагнул еще ближе. Не выдержав, он все-таки решил вставить свое слово, и прозвучало оно жестко, даже жестоко:

— Прав старик, командир. Нечего тут сопли жевать, — хрипло рубанул Игнат. — Дед свое отходил, с такой ногой до заката бы дотянуть. А малого спасать надо. Грузим пацана на телегу, вяжем трех коров и ходу отсюда, пока из деревни смену не прислали.

Я смотрел на Игната, потом перевел тяжелый взгляд на деда. Тот сидел, привалившись к тележному колесу, и медленно, с каким-то жутким облегчением кивал, заматывая обратно свои провонявшие гноем тряпки.

Игнат рассуждал по-партизански, и был абсолютно прав. Но его план решал задачу лишь наполовину. Уведем трех коров — а остальные? Разбредутся по округе, пощиплют траву у обочин, и немцы рано или поздно сгонят их обратно. В котлы гарнизона пойдет свежее мясо, давая сытым карателям новые силы сутками гонять нас по болотам.

— Нет, — я медленно покачал головой. — Хрен им, а не мясо. Мы не оставим фрицам ни рога, ни копыта.

Я повернулся к своим. Лица напряженные, ждут команды.

— Игнат, Лиза! Отбейте от стада трех коров покрепче, да ту козу белую прихватите. Вяжите их к телеге, покороче, чтоб в лесу не дурили. Мартын, сажай пацана в телегу.

В этот момент из-за кустов тенью метнулся Петька. Он, видать, всё слышал. Замер на секунду, увидев размотанную, черную дедову ногу, посмотрел на Игната, который уже деловито и жестко крутил узлы на рогах мычащей скотины. Хворостина выпала из детских рук. Малец кинулся к старику, с размаху уткнувшись лицом в его ватник. Его худые плечи судорожно заходили ходуном от беззвучных рыданий.

Дед положил на его вихры свою узловатую, трясущуюся ладонь.

— Ну-ну, хватит, Пецька… Не рави. Ты цяпер мужык. Слухайся камандира, дзелай што велят, глядзиш — и да пабеды дажывеш. А я тут пасяджу. Устал я, Пецька. Очень сильно устал.