Чёрная речка - Быков Дмитрий Львович - Страница 8

— Желаю здравствовать, — сказал Дельвиг, не зная, что ещё можно сказать.

— К делу, — быстро проговорил Грибоедов. — Простой силлогизм: человек вроде меня не мог здесь дольше существовать; человек вроде меня не мог оставить жену, красавицу и умницу, беременную на шестом месяце. При этом тела не нашли, обстоятельства темны. Каков единственно здравый вывод? Но вместо этого все говорят глупости про какой-то труп, составленный из нескольких частей. Люди редко верят глазам, верят тому, что им сказано. Достаточно объявить себя убитым, чтобы все тебя видели убитым. Если бы ты видел Нину — впрочем, возможно, ты увидишь Нину, — ты бы легко понял, что оставить её было для меня немыслимо. Вам говорят открыто, но вы не понимаете. Я объявил в своей жизни грузинскую ночь.

— Ты… вы пишете что-нибудь? — спросил Дельвиг. Больше его, казалось, ничто не интересовало.

— Я поживу немного, наберу тем, повторяться не хочу, — так же быстро вполголоса ответил Грибоедов. — Ты поедешь со мной, потому что сам застрянешь в первом трактире. Хорошо быть рохлею, все о тебе заботятся. Но тебя любят твои друзья, и я тебя увезу. В Батуме сядешь на корабль, документы тебе готовы, из Стамбула поедешь в Париж, там есть верные люди. Я два года выстраивал, — сказал он с внезапной, совершенно прежней гордостью, — у меня много своих. Теперь такой путь налажен, что как санная дорога — легко, звонко. Учти, задерживаться тебе нельзя. На похоронах никого лишних не будет, но всё-таки в первое время, при всей доверчивости наших северян, по городу просто так расхаживать опасно. Вдобавок эта свинья Бенкендорф тебе так легко не простит. На самом верху, конечно, знают и даже, доложу тебе, не слишком возражают. Умный с возу, кобыле легче. Но доводить до сведения среднего звена мы не считаем нужным. Поэтому ему вымоют голову, и некоторое время он будет беситься. Не советую тебе являться к нему с визитом, он может тебя неправильно понять.

— Погодите, — сказал Дельвиг, всё не в силах перейти на ты. — То есть там знают?

— Жалует царь, не жалует псарь, — пояснил Грибоедов. — Вообще, доложу тебе, в мёртвом виде мы все им гораздо более удобны. Мёртвых нас он может даже использовать в смысле оккультном. Несколько раз я являлся к Мирзе Аббасу, подсказывая ему на хорошем персидском выгодные нам и полезные ему решения. У мёртвого есть тот несомненный аргумент, что он бескорыстен, а потому вне подозрений. Доложу тебе, Дельвиг, если бы все раньше, как можно раньше сообразили, что можно умереть — проще говоря, исчезнуть и не мозолить глаза, — какая прекрасная жизнь настала бы для лучшей части человечества! Я разумею не прекрасный пол — он далеко не всегда прекрасен, — я разумею умных. Умный человек должен вовремя сказать, что сюда он больше не ездок. После этого он может остаться, и ближайший друг, встретив его на Невском проспекте или хоть на Тверской, попросту его не узнает. Вообрази, какое прекрасное открытие! Самое надёжное, конечно, Париж; но буде по каким-то резонам не хочется в Париж, можно спокойно разъезжать по Тверской. Нет, конечно, не сразу, — поспешил он опровергнуть сам себя, — некоторое время надо выждать. А потом — потом с тобой случится необходимая трансформация. Достаточно пожить там хоть год, и здесь тебя будут узнавать с большим трудом. Беда в одном: когда человек уезжает за границу — за русский Ахеронт, за Чёрную речку, — когда он уходит туда, проще говоря, он довольно быстро меняется. Представь, что вы вдвоём идёте по разным берегам расширяющегося ручья, и вот уже скоро можно только аукаться. Покойник, вернувшийся через год после смерти, никого тут не узнáет. Я пожил за границей, неважно за какой, и очень хорошо знаю, что люди после этого уже несовместимы. Интересней всего было бы провести опыт с близнецами. Один там, другой тут. Потом лет через десять свести их — и я уверен, что они не узнают друг друга даже по родимым пятнам.

Он говорил бы об этом и дальше, было видно, что тема занимает его, но им в самом деле было пора.

— И кстати, — сказал Грибоедов. — Я совершенно не узнаю го́рода. Можно сказать, что он похорошел, но, по-моему, он ужасно опошлился. И вроде не так много нового построили, а всё другое. Вероятно, в воздухе что-то не то.

6

Того, что произошло с Дельвигом, не ожидал никто. Рассказывают, что один безумный учёный в Петербурге проделывал опыты по передаче тел на расстояние посредством месмерической энергии. Некоторые опыты приводили к плохим результатам, а некоторые — к убийственным. Плохими он считал те, когда вместо табуретки, книги или зайца к месту назначения прибывало нечто неузнаваемое и как бы вывернутое наизнанку. Когда заяц — это бы ещё ничего, обычное кровавое месиво с ушами, но вывернутая наизнанку табуретка — это уж просто святых выноси. Ужасным же был результат, когда отправляемый, сиречь транспортируемый предмет, исчезал вовсе. Потому что это противоречило закону сохранения материи, которому в жизни не противоречит ничто, он фундаментален. Однажды он послал депешу, содержавшую весьма простую фразу: «Тот никогда ничего не достигнет, кто не сделает первого шага». Сообщение передавалось через медиума силою мысли. На пункте приёма второй медиум получил такое, что покраснел, побледнел, ударил по лицу ближайшего к нему лаборанта и ушёл в монастырь. Лишь перед смертью он согласился раскрыть свою тайну молодому монаху, и тот утверждал, что никогда в жизни не слышал ничего более похабного, а уж он в монастыре наслушался всякого.

Но, как ни откладывай печальную повесть, а приходится признать, что Дельвиг именно исчез, исчез совершенно, не оставив даже записки. Его благополучно проводили в Батуми, щедро напоили, дали с собой сушеного мяса и виноградных палок с орехами, называемых чурчхела, и Грибоедов ещё пошутил на прощание, что название этого кушанья наверняка позаимствовано из Англии — church, hell. Дельвиг был мил, смеялся, хотя и очень плакал. Он попросил передать жене, чтобы не отчаивалась. Грибоедов про себя усмехнулся — кой чёрт отчаиваться! — но Дельвиг явно знал о ней больше, как будет видно из дальнейшего. Грибоедов сошёл с корабля, помахал с пристани, Дельвиг отплыл в Стамбул — и больше его не видели, по крайней мере, не видели те, кто должен был принять и разместить. Он мог броситься в море — но не мог: или вы не знаете Дельвига? Да если б и бросился, не упал бы, а взлетел. Но он исчез, растворившись в воздухе, и только одно письмо дошло от него, письмо без обратного адреса и без штемпеля. Адресовано оно было Пушкину и содержало одну строку: «Пошёл направо».

Дельвиг сорвался с крючка, хотя никто не заподозрил бы подобного, — но с Дельвигом только и могло случиться то, чего никто бы не заподозрил. Что мы знали о нём? Он рассказывал только то, что хотел, а хотел только то, что не противоречило невинному инфантильному образу.

Оказалось вдруг, что Россия без Дельвига совершенно не та — кто бы мог подумать? Кто-нибудь должен лениться. Страна, в которой никто не ленится, уже непригодна к жизни, да и для деятельности не слишком хороша.

7

1857 год оказался для Чёрной речки роковым. Грибоедов вернулся из Петербурга мрачнее тучи и сказал Нине:

— Ты знаешь, холера очень кстати. Едем в Париж, тут больше делать нечего.

Нина была и в сорок пять очень хороша. Когда Пушкин писал, что грузинские старухи сплошь ведьмы, он проявил обычную для него поверхностность. Вообще с момента его отъезда Грибоедов стал относиться к нему хуже. Почти невозможно, как было сказано, сохранить добрые отношения, находясь по разные стороны Чёрной речки.

Грибоедов жил в доме Чавчавадзе, почти не скрываясь. Нина мало кого принимала, жила отшельницей, это позволяло сохранять легенду. Она не могла иметь детей, но принимала горячее участие в судьбе племянниц. Они с Александром так любили друг друга, что этого им совершенно хватало. Иногда он ездил на свою могилу, это было очень в его духе — кощунство самое неприличное, но, с другой стороны, почему нет? Прежнего Грибоедова не было, заявить о новом было не время. В России лучше всего жить покойником, живым трупом: наслаждаешься всем, что положено живым, но ни за что не отвечаешь. О том, что он жив, знали Чёрная речка и несколько идеально верных друзей. Лермонтов сказал о нём: мир сердцу твоему, мой милый Саша! Грибоедов ценил его так, что прощал эту фамильярность. После Лермонтова он не сближался уже ни с кем. Печататься не хотелось: в журналах и на театре был сплошной кукольник. В семье Чавчавадзе был домашний театр, здесь они сыграли кавказскую народную драму «Живой труп» и «Смерть Тарелкина». Он писал теперь прозой, стихи шли редко, короткие, он сам им удивлялся. А пьесы что ж, когда найдётся подходящий автор — почему не издать. Брат жены сказал, что такие пьесы может писать аристократ с душой убийцы, осталось приискать такого аристократа. Авторского тщеславия он больше не имел, комедия ушла в народ, стала частью языка, чего же боле?