Чёрная речка - Быков Дмитрий Львович - Страница 7

Всё это были милые шутки, а вот потом шутки кончились. На Дельвига наорали, причём наорал человек, который менее всех имел на то право. Будь это государь или хотя бы министр — по крайней мере, человек из плоти и крови, рациональное существо. Но этот был невесть кто, поставленный руководителем невесть чего. В чём предназначение этого отделения, Николай и сам затруднялся ответить. Оно было несомненно нужно, но справлялось ли с миссией — никто не понимал, а меньше всех сам его начальник. Оно понадобилось сложной системе самосохранения: следило за тем, чтобы никто не вышел за рамки, а за ним следил лично государь. Удивительно, но это заведение имелось всегда. При Иване оно называлось опричнина, при Алексее — тайный приказ, при Петре — Тайная канцелярия. При братце это была Особая канцелярия. Теперь это было Третье отделение, при том что решительно никто не мог сказать, чем занимались первые два. Дельвиг шутил на эту тему: их не должно быть par définition. Кого можно испугать третьим, когда есть первые два и когда, допустим, первое занимается провиантом, а второе извозом? Или, того хуже, первое — редкими болезнями вроде болотной лихорадки, а второе — прокладкой дорог? Э нет, брат, попошь. Попо-о-о-о-ошь! (В языке Дельвига это значило разные вещи. «Попошь, что так уныло?» — цитировал он из любимого сочинения. Чаще всего это значило — погоди, постой, одним словом, попошь. Он и жене это говорил, когда она в чём-либо слишком торопилась. Мы люди медлительные, не хотим очень быстро, нам нужно постепенно, сначала ещё немного попошь меня!) Оно — Третье! И выпучивал без того выпуклые глаза. В обычных странах, простых делах счёт начинается с единицы, а у нас — с тройки! Дальше должна быть семёрка, сразу седьмое отделение, а потом — Туз, то есть заведение верховное, дальше которого нет, то есть жёлтый дом. Третье, оно же изначальное, прежде всех прочих! Оно не снисходит до объяснений. Оно Третье, потому что может то и занимается тем, в чём никому не должно давать отчёта. Сегодня это дороги, а завтра кондитерские. В кондитерских гнездятся особые антигосударственные планы. Где собираются все заговорщики? В кондитерских! Ведь все они сладкоежки. И он отправлял в рот пирожное птифур, что было для него совсем нездорово.

Да-с, и вот в Третьем отделении на него наорали, от чего он совершенно смешался. Тщетно успокаивали его разумные люди, что такова особенность этого заведения, что это главное дело Третьего отделения — орать. Причин, поводов для ора тоже не было, и напрасно Жуковский, догадавшийся, что дело скверно, уговаривал его, что орать в древней Руси значило пахать: орал мужик в поле и выорал цветной камень, — ничто не помогало, а Пушкина рядом не было. Пушкин как чуял: уехал. Он сидел в Болдине и переживал высший взлёт, он испытывал тот восторг, который всегда сопровождает разлучение с идеалом или незавершённый акт; в его случае то был незавершённый акт женитьбы. Ему было ни до чего. Он каждое утро скакал по вымерзшим полям и импровизировал, возвращался — и записывал, выходило всегда хуже. Но если то, что он записывал, оказалось хуже — каким же было то, что он выкрикивал в пустых полях? Прощались же они с Дельвигом в Царском Селе, Дельвиг вышел проводить их с Вяземским в Москву. Это ужасно, что они навеки простились там же, где впервые встретились. У Дельвига с утра болела голова, он ненавидел вставать раньше одиннадцати, а тут пришлось в девятом часу; но Пушкин завёл его в трактир, они съели яичницу со свининой, выпили порядочно, дальше пошло веселее. Тут догнал их Вяземский. В Царском Селе Пушкин и Дельвиг целовали друг другу руки, таков был их обычай. Внезапно Дельвиг сказал: а ведь я каждый раз как в последний… Не потому только, что всякое случается, а потому, что сейчас особенно. Есть предчувствие. Ах, сказал Пушкин, а у меня всегда предчувствие. Обнялись, и Пушкин сказал: если свидимся теперь только там, — и махнул рукой, как всегда, в сторону запада, — то ты помни: на развилке иди направо. Так учит Коран, а в Коране многое верно. Тогда увидимся.

И вот, пока он скакал, импровизировал и записывал, пребывая одновременно в состоянии помолвки и разлуки, отсроченного блаженства, Дельвига чёрт толкнул под руку напечатать в «Литературной газете» четыре строчки одного француза в память жертв июльского возмущения. И на него наорали. Удивительно, что он, хоть и дрожа, нашёл в себе силы сказать начальнику отделения: вы не можете на меня орать, я барон. Да хоть виконт де Бражелон! — заорал Христофорыч, на что Дельвиг сказал: вы не очень-то, я вас вызову. Он мог, он и Булгарина не побоялся вызвать, и Булгарин затрясся, сказав: я видел на веку более крови, нежели вы чернил, и не вам со мной задираться; но в веках осталось так — Дельвиг вызвал, а Булгарин уклонился. Христофорыч начал остывать, буркнул что-то — идите, вам доведут. А что газета? Текущий номер завершайте, о дальнейшем после Рождества будете извещены. Дельвиг пошёл домой, трясясь и подгибаясь, и слёг. О дальнейшем передавали двояко: одни говорили, что тут же началась у него на нервной почве горячка. Другие, лучше знавшие дело, вспоминали, что он добился разрешения продолжать газету и работал даже над номером, и шутил с женой, и посвистывал, а потом вдруг горячка перешла в грудную жабу, и он сгорел в три дня. Мы знаем, как оно было, поэтому расскажем. По Чёрной речке дежурил в это время Горчаков. Дельвиг к нему написал, и Горчаков, согласно правилам братства, был у него немедленно. Дельвиг сказал: как угодно, но я оплёван, и потому дальнейшее своё пребывание считаю ненужным.

5

В первый момент Дельвиг его не узнал, а во второй не узнал совершенно. Но это был он.

В Лицее Дельвигу не разрешались очки, ибо в местах присутственных они вообще не поощрялись; считалось, что император не любит очкариков, ибо они что-то скрывают. Мы из всего умеем извлечь преимущество: «Зато мой мир полон красавиц!» Грибоедову также не полагались очки, да вдобавок же и Ермолов не любил четырёхглазых — говорят, они напоминали ему о собственной близорукости, которую он стеснялся признавать. Но и в очках Дельвиг не узнал бы его. В нём что-то переменилось ужасно. Корсаков, чей отец держал большую псовую охоту, говорил, что собака в ошейнике и без ошейника — две со-вер-шен-но разные собаки. Грибоедов был теперь без ошейника. Возможно, масонский шейный знак означал то же самое. На лице его, заметно округлившемся, не толстом, а как-то более гармоничном, читалось теперь полное отсутствие горя от ума. Ум был, но горя не знал.

Алло, сказал Грибоедов на английский манер, — по этому приветствию, как по шибболету, его можно было опознать безошибочно. В свете он один говорил по-английски и утверждал, что за этим наречием будущее, а Байрон вообще непереводим.

Дельвиг не знал, как следует обращаться к покойникам. При жизни они были едва знакомы. Разница в возрасте была между ними невелика, да и Крылову, старшему на двадцать лет, они все тыкали, но Крылов не был государственный человек. Грибоедов был человек особого класса, двойного или тройного статуса. У него не было напечатанных вещей, однако он был поэт первого ранга; у него не было официальных постов, а он был лучший дипломат и знаток Востока; он редко появлялся с женщинами, но все знали, что у него гарем. Он занимал одинаково высокие позиции в числе врагов государства и опор престола. Трудно было вообразить силу, за ним стоящую. Теперь эта сила как бы вышла наружу, и эта сила была сам Грибоедов. Он себе разрешил. В комедии его был пафос называния вещей своими именами. Это был новый ход, предмет общей зависти. Обычно поэзия делает как? Пред ней водопад, и она говорит: «Алмазна зыблется гора»; пред ней стол — и она говорит: «Четырёхногий друг поэта»; поди пойми, кошку или собаку разумеет автор, а то и вообще элефантуса. Грибоедов делал наоборот. Пред ним был сановник при звёздах, а он говорил: дурак. Пред ним был разночинец, маленький человек, честным трудом и каменным задом пробивающий себе путь наверх, — и он говорил: подлец. Говорили, что в его дипломатии всё было то же самое. И даже в вальсе у него было написано — e-moll, собрались приличные люди потанцевать, обменяться впечатлениями от своей жизни, а читалось ясно: совершенное отчаяние, вон даже мне и руку прострелили, играть невозможно.